А он вытягивает руку и толкает на себя. Прижимает тесно. Голой грудью касаюсь, соски трет до боли. Запах въедается намертво. Теперь я пахну им. Соленым потом, горьким алкоголем и чем-то вонючим, кажется, это протухшая рыба.

Руки лапают тело, растирают его. Делаю жалкие попытки вырваться из этого круга. Не получается. Глаза слезятся, и в носу начинает щипать. Это унизительно и мерзко.

— Не надо, — какое-то поползновение ощущаю между ног. Его пальцы касаются меня там. Пару дней назад я чувствовала горячую ладонь Олега. Она ласкала, дарила наслаждение. А сейчас этот мужик просто сдирает касания Ольшанского, как старый, прилипший намертво пластырь.

— Что не надо? Вот так не надо делать?

Снова касается, забирается за резинку трусов и проникает двумя пальцами внутрь. А я становлюсь в лужу и хватаюсь за оголенный провод. Затрясло.

Мне неприятно, больно. Я ведь не хочу его. Презираю, чувствую всепоглощающее отвращение.

Пальцы не убирает. Начинает ими трахать. Как мясо.

Ногтями впиваюсь ему в плечо и сжимаю, разрезаю ткань. Пытаюсь оттолкнуть. Только передо мной хоть омерзительный, но довольно сильный мужчина. На меня смотрят не менее сильные придурки. А я тоненький и хрупкий цветочек. Кажется, так меня называл Ольшанский. Господи, я ведь не посмею посмотреть ему в глаза после этого. Я снова кажусь себе недостойной. Не заслуживаю любви.

— Пусти, — чуть громче говорю. Еще немного и правда закричу. Силы берутся откуда-то. Резервы поднимаются и впрыскиваются в кровь.

— Ты, кажется, не поняла, что так нельзя делать!

Он злится, потому шепчет мне это на ухо, а вонючие капли слюны долетают до кожи. Я чувствую их влагу и отраву.

— Пожалуйста, я не хочу!

— Так тебе, может, еще заплатить? Бонус добавить, а, парни? Как считаете, на сколько будет тянуть ее бонус?

Издевательские нотки. Я для них не девушка, не та, кого надо защищать, а стриптизерша, что за деньги готова исполнить любую приходить. Даже играть удовольствие, имитировать. Это можно считать насилием?

— Пусти! — крик прорывается изнутри. Он легкие вскрыл и грудную клетку, чтобы высвободиться.

— Сука! — пощечина звонкая, как звук хлыста, что разрезает воздух.

Прикладываю ладонь к пылающей щеке. Она так горит, словно кожу облили бензином и подожгли спичкой.

Отступаю и падаю. Снова. Теперь ковер царапает спину. Маленькие красные бороздки соединяются друг с другом. Чувствуются только вся обожженная поверхность, до которой не знаешь, как дотронуться.

Он надвигается медленными и гулкими шагами на меня. Пячусь. Нависает невообразимой тяжестью, как низкое грозовое небо. Вот-вот молнии засверкают, а раскат грома заставит тело съежиться до размера маленького камушка.

Он хватает меня за горло и поднимает. Душит своими руками, а словами стягивает удавкой на шее.

— Кто ты такая, блядь? Всего лишь стриптизерша, которой заплатили бабки. Ты должна яйца мне облизывать в благодарность, что так раскошелился. А ты что делаешь? Что говоришь своим грязным языком, а? Ты никто, поняла? А я здесь все!

— Что здесь происходит?

Его голос кажется спасительным воздухом. Я жадными глотками его захватываю и просто кайфую. Как же хорошо, как здорово. Это мое спасение? Господь услышал мои молитвы?

— Игнат…

Виктор отпускает меня. Пошатываюсь. На ногах стоять уже не могу.

— Вот, учу твоих стриптизерш правильному общению с клиентами. Как вы вообще деньги еще зарабатываете с таким отношениям к важным гостям, а? — говорит очень сладко, вареньем обмазывает. Липкое только оно, и пахнет клеем.

Игнат же не поведется? Он не может, не должен. Врезаюсь в его глаза взглядом. Теперь он кажется мне Богом. Только он и сможет вытащить из этого ада. Виктор — дьявол, а его прислуга — обычные цепные псы.

Мы смотрим друг на друга. Будто ничего и не менялось. Я голая в стрип-клубе, снова была на коленях у какого-то мудака, а Игнат строго смотрит и оценивает мою работу. Я ведь никогда не вытравлю эти воспоминания, да? Они теперь будут преследовать меня всю жизнь?

??????????????????????????Я ненавижу красный цвет, я ненавижу музыку, под которую танцуют, я ненавижу ночи. Я ненавижу Нинель.

— Нина, — Игнат обращается мягко. Срывает рычаг предохранителя. И я начинаю выть как подстреленный олененок, потерявшийся и в испуге, — выйди отсюда.

Он снимает с себя рубашку, как это делал когда-то Ольшанский. Я даже знаю, что она приятно пахнет. Безопасностью.

— Хм… контролируешь своих цыпочек? — впрыскивает жало Виктор, — боюсь, мой милый мальчик, — Игнат только хмыкает на это обращение, — Нинель никуда не пойдет. Я ей заплатил. И свою работу она сделала очень плохо. Правда, птенчик? — его жало меткое, попадает в меня и парализует. Самый настоящий яд. Нейротоксин.

— Вик, отпустил девушку. Быстро!

Я первый раз слышу такого Игната. Голос выбрался из самых глубин Арктических льдов. Замораживает мгновенно.