Я вижу его язык, и при мысли, что он хоть как-то коснется меня, мелко режет перочинным ножиком.

— Теперь вижу, что зацепило Ольшанского, — осматривает меня, проникает взглядом под платье. Ощущаю себя и правда голой перед ним.

— Он приедет, — упрямо заявляю. Еще ведь верю в это.

По помещению прокатывается злой смех. Холодная плитка отражает его, и он звучит монотонно и не сбиваясь.

— Не приедет, красавица. Поверь, ему точно сейчас не до тебя и твоего тела.

— Что? — вера гаснет как огонь на мокрой спичке. Да она даже не загорается!

— Ничего. Платье свое снимай и вот это надевай. Сучка!

Он захлопывает дверь с такой силой, что треск слышит в голове как сход лавины. Долго, муторно. А потом снова и снова. Заело. Мысли под собой укладывает в асфальт.

Спазм скручивает меня так, что я едва успеваю открыть крышку туалета, и меня рвет. Сильно, выходит вся дрянь, что ела сегодня. Мне прогоркло в горле, на душе еще хуже. Я чувствую себя не просто брошенной, а использованной, завязанной в узел и выброшенной. Презерватив, точно. Я не затроганная, я использованная.

Вытираю тыльной стороной ладони губы, умываюсь. Стоит ли приводить себя в порядок и полоскать рот? Хрен ему. Пусть чувствует, какая сейчас на вкус моя душа.

Дергаю замок платья, и оно летит мне под ноги.

Красивое. Я купила его из новой коллекции полгода назад. Мне понравился цвет — нежно-бирюзовый, немного невинный, женственный и нежный. Оно было для красивой и хрупкой девушки Нины.

А надеваю блядское красное платье из дешевой синтетики и со сверкающими развратными бусинами. Смотрю в зеркало и снова наклоняюсь к туалету. Спазмы не прекращаются. Я ведь отравилась. Клубом этим, потными руками, что лапали меня, сладкими духами, что душили клетки.

Резко открываю дверь. Иду пошатываясь. Почему мне никто не предложил выпить? Я бы с радостью залила в себя бутылку водки. И закуска не понадобится.

— Вот, теперь ты настоящая блядь, что будет раздеваться за деньги. Да, парни? — они гогочут.

Выхожу в центр комнаты. И глушит сильно, что-то внутри орет и зовет о помощи. Там так одиноко. А здесь, снаружи, опасно. Поэтому пусть этот кто-то или что-то сидит молча. Если я буду слышать этот крик — сойду с ума. Я просто сойду с ума. Закрыть глаза и забыться. Нестись прочь. Это не я. Это стриптизерша Нинель, которая позволяла многим то, от чего воротило и клеймом прожигало кожу и тело насквозь, до сердца.

— Танцуй давай, снимай с себя тряпки и иди ко мне на колени. Хочу, чтобы ты потерлась о мой член. А парни сначала посмотрят, да?

Музыка заиграла. Она была заунывной и тихой. Да похуй на нее. Я не подчиняюсь такту, танцую под свой ритм.

Музыка играет, играет. Мой похоронный марш.

Я прикрыла глаза. Не хочу видеть перед собой ничего. Зажмуриваю их с такой силой, что становится больно. С такой силой, что режет. С такой силой, что яркие блики мигают, не прекращаясь, как ядерные взрывы.

Где-то отдаленно слышу голоса тех мужчин. Они колючей проволокой крутятся по телу, давят, прокалывая ее, и кружат дальше.

— Ну, Нинель, не разочаровывай. Снимай давай.

Вязкая слюна кажется тяжелой. Я перестаю чувствовать свое тело. Будто парю, будто кто-то подвязал на ниточки мои руки и ноги и там, наверху, играет мной. Осталось только улыбку фальшивую нарисовать.

Цепляю платье ладонью и сжимаю в кулаке. Сильно, пока пластиковые бусины не вдавливаются в кожу.

Кто-то внутри меня бьется в истерике, не веря в происходящее, старается защититься от этих невидимых ударов по душе. Как вообще ее можно ударить? Она может что-то чувствовать?

Платье стягиваю медленно. Оно просто падает к моим ногам кровавым месивом.

— Вот, другое дело! Иди теперь сюда, — Виктор хлопает себя по коленям. Хлоп-хлоп — звучит у меня в голове. И множится несколько раз. Я едва моргаю, дышу часто, но отрывисто. Это не истерика, слез нет. Меня словно разрубили на куски и склеили скотчем обратно. И хотят, чтобы я была прежней, без поломок, трещин и проблем. Так не бывает.

Каждый мой шаг сопровождается басовым звучанием — смехом. Моя красная дорожка. Вместо камер репортеров — похотливые взгляды, вместо приветственных речей — лошадиный ржач этих подонков.

Смотрю на его колени, и новый спазм скручивает желудок. Мое вялое тело противится даже этому.

И я просто начинаю молиться. Господи, я никогда этого не делала. Хотя вру, после родов смотрела на маленький комочек по имени Алена и молилась за нее, благодарила Бога, что позволил мне совершить ошибки. Одна из них самое ценное, что имею.

Молюсь отчаянно. Как чувствую. Чтобы долбанутый Виктор передумал, чтобы у него появились дела поважнее меня, чтобы земля разверзлась и сожрала этого ублюдка.