— Нет. Не нужно.

Я беру её руку, слегка разворачиваю пальцы и кладу телефон в ладонь.

— Держи. Посмотри.

Она вздыхает, плечи опускаются:

— Ты можешь переписываться с кем угодно. Я… не знаю, почему так отреагировала.

Я моргаю, и понимание поднимается внутри, как воздушный шар. Подобное тянется к подобному, и сейчас мы с Люси одержимы одним и тем же демоном.

— Люси. — Мы уже официально опаздываем в эфир, но я не променяю этот разговор ни на какие печенья Бергер. Сажусь рядом. — Ты ревнуешь?

Она смотрит остро — впервые с тех пор, как я вошёл:

— Нет, — отрезает.

Облегчение ощущается физически: плечи расслабляются, и я чуть не падаю на стол. Мне всё равно, как прошло её свидание с Оливером прошлой ночью, потому что сейчас она рядом и волнуется из-за того, с кем я переписываюсь.

— Ты ревнуешь, — говорю я.

— Я не ревную. Я просто переживаю…

— Из-за моего подпольного игорного наследия. Да, ясно.

Я склоняю голову, встречая её взгляд. Это чувство можно было бы использовать как топливо для генератора и улететь на Луну. Я не одинок в этом. Теперь-то уже можно сказать об этом с уверенностью.

— Хочешь знать, почему я кружил по парковке?

Её губы сжимаются:

— Ты меня избегал.

— Да. — Я киваю. — Я не хотел, чтобы мы успели поговорить до эфира. Не хотел слышать про твоё свидание. Не хотел видеть, как твои глаза загораются от чужого имени, — признаюсь я.

Она резко вдыхает.

— Если ты ревнуешь, то я ревную тоже. И, наверное, даже сильнее.

Её губы слегка приоткрываются от удивления.

Каждый день с тех пор, как я проснулся с её лицом, уткнувшимся в мою грудь, я убеждаю себя, что Люси мне не подходит.

Но мне нравится Люси. Очень.

Моё влечение к ней не исчезло — напротив, оно лишь крепнет.

Телефон снова гудит. Я киваю в его сторону:

— Это мама, — поясняю я. — Родители съездили в национальный парк Акадия, а у папы сейчас настоящая мания на растения. Весь день засыпают меня фотографиями.

Люси всё ещё смотрит прямо в глаза:

— Растения? — уточняет она.

— Да. Он увлёкся садоводством несколько лет назад, потому что… — я сглатываю. — Потому что мама не выносила запах больничного антисептика, а лаванда была единственным, что помогало ей заснуть. Он засадил весь передний двор, сделал клумбы и за домом, приносил ей пучки лаванды и расставлял вазы на каждой плоской поверхности в палате. Ему нужно было куда-то деть свою неугомонную энергию, и сад стал для него спасением.

Выдыхаю.

— Похоже, это уже что-то вроде одержимости, — добавляю я. — Они весь день присылают фото. Смотри.

Она скользит взглядом по экрану, я тянусь и пролистываю ленту.

— Вот это да, — выдыхает она, когда открывается групповой чат с моими родителями. — Ты не шутил.

Я придвигаю стул ближе, подлокотники стукаются друг о друга.

— Да. Сейчас у него грибная фаза, — усмехаюсь я.

— Вижу, — бормочет она, пролистывая снимки.

Здесь, кажется, шестнадцать фотографий грибов, ещё травы и папоротники, макросъёмка сосны с тёмно-зелёными иглами, а вот селфи родителей у ручья. Кадр чуть смещён, палец отца перекрыл верхнюю половину снимка. Но я вижу изгиб маминой улыбки и будто слышу громкий всплеск его смеха.

Люси задерживается на этом фото и подносит телефон ближе к лицу:

— Ты похож на маму, — тихо говорит она. — Такие же глаза.

Я выдыхаю:

— Она гораздо добрее меня.

Я настраиваю аудиоканалы для эфира, стараясь не позволить мыслям вернуться к самому тяжёлому воспоминанию: больничная палата, утопающая в цветах; мама в постели на слишком белых простынях, с лепестками в волосах.

Мне бы хотелось уметь говорить о маме, не чувствуя, как грудь сжимает. Но тревога и паника переплелись с воспоминаниями так тесно, что я до сих пор не научился отделять одно от другого. Слишком давно я не открывал эти двери — и теперь боюсь, что просто не вспомню, как это делается.

Но, может, стоит попробовать? Люси ведь пытается, даже когда ей трудно. Может, смогу и я.

— Это была… праздничная поездка, — говорю я, чувствуя, как сердце бьётся всё быстрее. Слова ложатся неловко: я не привык говорить о таком. — Мы запланировали её во время последнего курса химиотерапии. Врачи сказали, что будет лучше, если у мамы появится что-то, чего можно ждать.

Я вожусь с упрямым шнуром, наполовину спрятанным за монитором, кручу его конец в руках.

— Ей лучше? — Люси смотрит на меня, но я не поднимаю глаз. — Твоей маме?

Я дёргаю шнур, что-то под столом откликается.

— Пока что да. Но я стараюсь не загадывать… рак у неё был уже несколько раз.

Люси молчит, пока я аккуратно обвожу провод за монитором. Если Эйлин или Мэгги спросят о нашем опоздании, свалю всё на этот злосчастный шнур. Считаю про себя до десяти, представляю закат над океаном или овец у забора — или что там советовал психолог, когда тревога сжимала горло петлёй.

Привычно раскладывая всё по мысленным коробкам, пытаюсь отодвинуть дрожь и беспокойство в сторону. Разберусь с этим позже — в одиночестве, когда не будет так остро чувствоваться, что Люси сидит рядом, медленно разворачивая крошечную мятную конфетку.