Шрифт:
Доев, снова отправился по следу.
Через полкилометра нашёл вторую тушу. Потом третью. Двуногие шли через лес и методично убивали всех тварей, которые нападали на них. Для них это была охота. Для Старика — пир.
На второй день пути, когда брюхо было полным, а уверенность вернулась, зверю стало скучно. Он брёл по следу стаи, чувствуя себя хозяином положения.
Впереди, на поваленной сосне, что-то белело.
Старик замер. Ветер донёс слишком чистый для леса запах. Пахло чем-то… мышиным.
На ветке, нависающей над тропой, сидел мелкий зверёк. Белоснежная шкурка, бусинки глаз.
Горностай.
Обычно такая мелочь при виде Старика исчезала в снегу за долю секунды. Инстинкт самосохранения работал безотказно: видишь «лесного чёрта» — беги или умри.
Но этот не бежал.
Мелкий наглец сидел на ветке, демонстративно вылизывая переднюю лапку.
Он даже не смотрел на подошедшего хищника!
Чистил шёрстку, прихорашивался, поворачивался то одним боком, то другим, словно красовался перед невидимым зрителем.
В груди Старика шевельнулось глухое раздражение.
Его игнорировали!
Эта белая крыса вела себя так, будто она здесь вершина пищевой цепи!
Голод тут был ни при чём — зверь был сыт. Дело было в принципе. В тайге неуважение карается смертью.
Старик подошёл ближе и глухо зарычал.
Горностай прервал умывание, лениво повернул голову и посмотрел прямо в глаза! Во взгляде чёрных бусинок читалась…
А? Насмешка?
Он зевнул, показал крохотные острые зубки и вернулся к чистке хвоста.
Это было последней каплей.
Мышцы Старика взорвались движением. На короткой дистанции он был быстрее кобры.
Прыжок. Сильный удар лапы и щелчок челюстей.
Старик почувствовал, как клыки сомкнулись на хрупком тельце. Он ожидал хруста костей, брызг тёплой крови, писка агонии.
Пуф.
Вместо плоти зубы прокусили пустоту.
Белая шкурка в его пасти внезапно распалась на клочья тумана. «Горностай» рассыпался снежной пылью, которая мгновенно истаяла в морозном воздухе. Ни крови. Ни запаха смерти. Ничего.
Старик приземлился на четыре лапы, тряхнув головой. В пасти остался только вкус холодного пара. Он недоумённо огляделся. И тут же услышал тихое, стрекочущее цоканье.
На той же самой ветке, на полметра выше, сидел тот же самый горностай. Живой и невредимый.
Он смотрел на Старика сверху вниз, склонив голову набок, и в его позе читалось такое высокомерное презрение, что хотелось выть.
Зверёк демонстративно отряхнулся, словно стряхивая с себя глупость большого хищника.
Старик вздыбил шерсть на загривке. Иллюзии. Грязные трюки!
Ярость снова начала закипать. Он присел, готовясь к новому прыжку. Теперь он разорвёт эту пакость по-настоящему. Он уничтожит ветку, дерево, перероет снег, но достанет наглеца…
— Красавчик, уходи, — раздался спокойный голос из-за деревьев. — Не дразни дедулю.
Старик замер.
Из тени елей, метрах в пятидесяти впереди, на тропу вышел тот самый двуногий. Он не оборачивался, даже не замедлил шаг. Просто шёл дальше, небрежно махнув рукой назад.
— Он нервный, ещё не время, — добавил человек. — Догоняй.
Белый зверёк на ветке мгновенно преобразился. Высокомерие исчезло. Он коротко пискнул, спрыгнул в снег и белой молнией метнулся к хозяину, на бегу растворяясь в сугробах.
Старик остался стоять у дерева.
Его обманули. Его унизили. Но, что самое странное… пощадили. Мелкая тварь могла ударить в ответ, пока он грыз туман, но не стала.
Двуногий контролировал и это.
Старик фыркнул, прочищая нос от запаха иллюзии, и поплёлся следом. Уважение к стае выросло ещё на градус.
К вечеру он насытился так, как не наедался уже месяц. Жировые запасы начали восстанавливаться. Рана почти перестала болеть.
Двуногие остановились на ночь в небольшой пещере в скальном выступе. Старик устроился в зарослях можжевельника в полукилометре от их лагеря.
Он слышал их голоса и треск костра.
А глубокой ночью Старика разбудил новый, незнакомый запах.
Он поднял голову и принюхался. Запах шёл со стороны лагеря. Что-то подкрадывалось к ним.
Старик встал и медленно двинулся к источнику. Не для того, чтобы помочь двуногим. Просто посмотреть, что за тварь осмелилась охотиться рядом с его… источником еды.