В этот момент Старик почувствовал, как что-то горячее поднимается из глубины живота. Ярость достигла критической точки — той черты, за которой инстинкт самосохранения исчезал полностью.

Его глаза налились тяжестью. Сфокусированной мощью, которая искала выход.

Старик ударил передними лапами по земле.

Мёрзлый грунт под тварью мгновенно изменился. Твёрдая почва стала текучей, вязкой и засасывающей.

Снег провалился, обнажив чёрную жижу, которая пузырилась и хлюпала.

Мутант завяз задними лапами по колено. Попытался выдернуть их, но грязь держала крепко, как цемент. Зарычал от злости и начал молотить передними лапами, пытаясь выбраться.

Старик не собирался ждать. Ярость требовала завершения.

Он издал необычный, глубокий рык. Звук шёл из самой груди, заставляя воздух дрожать.

Пространство вокруг твари сгустилось. Воздух стал плотным. Невидимая сила навалилась на мутанта сверху и придавила к земле.

Весь многотонный вес обрушился на освежённое тело. Кости хрустнули, лопнули наросты, брызнув во все стороны едкой жидкостью. Тварь попыталась взвыть, но из горла вырвался только хрип — грудная клетка была раздавлена.

Ещё секунда — и мутант превратился в плоскую лужу розовой слизи, смешанной с бурой кислотой.

Старик расслабил челюсти и отступил на шаг. Дыхание было тяжёлым, в глазах ещё горели отголоски той странной ярости. Он посмотрел на раздавленные останки и понял — надо закапывать. Чистый инстинкт, как кошка закапывает экскременты.

Он снова ударил лапами по земле. Почва разошлась, образуя глубокую яму. Останки твари стекли в неё вместе с растаявшим снегом и кислотной жижей. Ещё один удар — и края ямы сомкнулись, похоронив мерзость под тремя метрами промёрзлого грунта.

Только тогда Старик почувствовал боль.

Что-то горячее и острое пронзило правый бок. Он обернул голову и увидел торчащий из шкуры длинный, кровавый шип. Когда именно тварь успела его ранить, он не помнил. В пылу схватки не заметил.

Из раны сочилась его собственная, красная кровь, но с какими-то зеленоватыми примесями.

Чёртова тварь была ядовитой.

Старик выдернул шип зубами, и зеленоватые прожилки расползались от раны всё шире.

Адреналин схлынул. Ярость угасла. Осталась только тупая и ноющая, боль, которая с каждой минутой усиливалась.

Старик знал, что делать. За годы жизни в тайге он не раз получал раны. Правило было простым: найти укрытие, залечь и ждать. Либо организм справится сам, либо не справится. Но шансов у затравленного зверя на открытом месте не было никаких.

Он повернулся и медленно поплёлся через лес. Задняя лапа начала подволакиваться — яд добрался до нервов.

До его «крепости» было больше километра по прямой. Место, которое знал только он. Глубокая, тёплая пещера, с несколькими выходами на случай опасности.

Старик брёл медленно, останавливаясь каждые сто метров, чтобы перевести дух. Дыхание сбилось, в груди клокотало что-то горячее. Зеленоватые прожилки добрались до шеи.

Волки его учуяли, конечно. Он слышал их вой где-то за спиной, видел жёлтые глаза между деревьями. Они шли по следу, держались на расстоянии, но уже не боялись. Запах крови и слабости теперь преобладал…

Хищники ждали…

Когда он упадёт, они подойдут ближе.

К пещере Старик дотащился уже в полной темноте. Рана пульсировала в такт сердцу. Язык распух, во рту был привкус гнили.

Пещера встретила его знакомой прохладой и запахом древесного дыма. В самом дальнем углу, где потолок был особенно низким, лежала подстилка из сухого мха и оленьей шерсти. Его спальное место.

Старик доплёлся до угла и рухнул на мох. Боль в боку стала невыносимой — он скулил сквозь стиснутые зубы, что было не в характере таких зверей, как он. Но яд делал своё дело, размывал границы терпения.

Инстинкт подсказывал: не есть. Организм должен тратить всю энергию на борьбу с ядом, а не на переваривание пищи. Старик и не хотел есть.

Он попытался зализать рану,но только разнёс заразу дальше — теперь жжение появилось во рту, на дёснах.

Старик свернулся в тугой клубок, прижал больной бок к тёплому мху и закрыл глаза. Нужно было экономить тепло, экономить силы. Ждать.

Время потекло непривычно. То ли минуты, то ли часы — он не различал. Сознание плыло. То погружалось в бред, то всплывало на поверхность от новой волны боли.

В бреду ему снилась охота. Молодость, когда он мог завалить лося одним прыжком. Хруст костей, вкус горячей крови, запах страха добычи. Хорошие времена.