Я достал из рюкзака кусок оленины — жирный окорок, пропахший пряными травами. Мясо было свежим, сочным, от него поднимался лёгкий пар. Спрятал нож в ножны и медленно пошёл к расщелине. Движения неторопливые, руки на виду, ноги ставил мягко, чтобы не скрипел наст под сапогами. Никаких резких звуков или жестов — всё, что могло показаться угрозой.

— Дедуля, — негромко позвал я, остановившись в трёх метрах от входа. — Это снова я. Принёс еду.

Из глубины расщелины донеслось глухое ворчание. Недовольство тем, что его потревожили в логове. Потом послышался скрежет когтей по камню.

В проёме появился тёмный силуэт.

Росомаха выглядела гораздо лучше, чем несколько недель назад.

Чёрная шкура лоснилась на зимнем солнце, движения были уверенными и точными — никакой хромоты или слабости после отравления. Мышцы перекатывались под мехом.

Размеры зверя меня впечатляли — приземистый и мускулистый убийца, созданный природой для одной цели. Убивать всё, что движется.

Старик вышел на середину прохода и остановился, заполнив проём своей массивной тушей. Маленькие чёрные глазки уставились на меня с узнаванием и без агрессии.

Взгляд был оценивающим — он помнил запах «кормильца», но проверял, не изменилось ли что-то за время отсутствия. Морда слегка приподнялась, ноздри раздулись — принюхивается к мясу в моих руках. Я видел, как в его глазах мелькнула жадность.

— Хорошо ты тут устроился, — сказал я, медленно опускаясь на одно колено и бросая окорок к его лапам. Мясо упало с глухим звуком, отскочило и замерло на снегу. — Вижу, мои припасы никто не трогал.

Росомаха обнюхала угощение, но есть не стала. Чёрный нос втягивал воздух короткими вдохами, анализируя каждую ноту запаха. Убеждался, что еда безопасна.

Вместо того чтобы хватать мясо, он поднял массивную голову и посмотрел через моё плечо — туда, где неподвижно стояли Мика и Барут. Ноздри раздулись ещё сильнее. Новые запахи его настораживали.

Зверь издал короткий, резкий звук — что-то среднее между рычанием и фырканьем. Горло дрогнуло, обнажив край жёлтых клыков. Вопрос был ясен: кто это с тобой пришёл? И зачем привёл их в моё логово?

— Спокойно, — тихо сказал я, не меняя позы. — Они со мной. Не будут мешать. Барута ты уже знаешь.

Старик несколько секунд оценивал ситуацию, поворачивая голову то ко мне, то к спутникам. Уши дёргались, ловя каждый звук — скрип снега под сапогами, сдавленное дыхание Мики, тихое шуршание одежды.

Потом медленно подошёл к брошенному мясу, взял его мощными челюстями и отошёл к каменной стене расщелины. Устроился так, чтобы видеть и меня, и спутников одновременно. Положил окорок между передних лап. Жест ясный — моё. Но при этом не спрятался в глубине логова, не показал спину.

Это была хорошая реакция. Он не воспринимал нас как прямую угрозу, но сохранял бдительность бойца.

Я медленно повернулся к спутникам и кивнул — мол, пока всё идёт по плану.

— Сейчас самый деликатный момент, — тихо шепнул сам себе, едва шевеля губами.

Я развернулся к росомахе и сделал первый шаг в её сторону. Старик мгновенно напрягся — мышцы на широком загривке вздулись буграми, уши прижались к голове. В его позе появилась знакомая любому егерю готовность к драке — пружины тела сжались, готовые разжаться смертоносным броском.

Ещё один шаг. Снег скрипнул под сапогом, звук показался оглушительным в тишине. Старик мгновенно подобрался, шерсть встала дыбом, превращая его в шар из когтей и ярости.

Гортанное рычание вибрировало в морозном воздухе.

Дистанция атаки. Одно движение — и он вцепится мне в горло.

Если он решит атаковать, у меня будет доля секунды на реакцию. Можно попробовать уклониться, но шансы были спорными. Росомахи двигались быстрее змеи, а эволюционный индекс у дедули — D! Как у меня.

За спиной почти не слышно дышали Мика и Барут, стараясь стать невидимками.

Я не остановился. Не стал приседать или показывать «мирные намерения». С такими зверями это не работает. Поэтому выпрямился, расправляя плечи. Мои татуировки обдало жаром.

Это не агрессия, нет. Скорее тяжёлое, давящее присутствие.

«Я принёс еду. Я здесь главный. Сидеть».

Зверь замер. Он чувствовал силу и помнил запах мяса. Этот диссонанс — желание убить и инстинкт «не кусай кормильца» — заставил его замешкаться на долю секунды.

Этого хватило.

Я шагнул вплотную, навис над ним, перекрывая солнце, и жёстко, уверенно опустил ладонь на широкую, каменную холку.

Это был жест абсолютной наглости вожака! Потому что с ним иначе просто нельзя.