— Что тебе нужно? Ярость? Злость?

— Нет, — не глядя на него, бросила Лена, вырезая особенно идиотскую фразу из записи и зацикливая её. — Мне нужна скука. Полное, тотальное безразличие.

Он задумался, снял гитару со стойки. Не включая усилитель, перебрал несколько аккордов, прислушиваясь к глухому стуку. Нашёл то, что искал — один-единственный странный переход из двух нот, подключил шнур, щёлкнул тумблером.

— Да, — коротко бросила Лена из-за пульта. — Именно. Теперь добавь одну высокую ноту. Совсем тонкую.

Лена выругалась, снесла целый кусок, который делала час. Затем взяла слова «скандал», «мораль», «репутация», пропустила их через вокодер, исказив звук. Она создала ритм из щелчков компьютерных мышей и стука клавиш — такой отчётливый, сухой и бесчувственный.

Иван в это время набрасывал музыкальный костяк. Холодный, механистичный бас. Синтезаторная подложка, которая звучала как зацикленный сигнал тревоги. Иногда он подходил к микрофону и надиктовывал фразы из опубликованных статей.

Часы показывали три ночи. Лена сняла наушники и потёрла виски.

— Чёрт. Не могу больше. Давай послушаем, что наваяли.

Она откинулась, запустив черновой микс на общей громкости. То, что полилось из мониторов, не было музыкой в привычном смысле. Это был чистый, концентрированный звук того самого «говногона», о котором говорила Лена.

Закончилось внезапной тишиной — Лена просто выключила всё одним щелчком.

— Ну? — хрипло спросила она, глядя на Ивана.

Он молчал секунд десять, прислушиваясь к звенящей в ушах тишине после такого прослушивания.

— Отвратительно, — наконец сказал он. — Но цепляет.

— Отлично, — Лена снова надела наушники. — Хотя это ещё не трек. Надо как-то сделать так, чтобы это не просто било по ушам, а вело куда-то.

— Куда? — искренне удивился Иван. — Какое у этого дерьма может быть развитие?

— А вот это, дружок, и есть самое интересное.

Последние два часа пролетели в лихорадочной, сосредоточенной работе. Лена выстраивала композицию осторожно, точно, понимая, что один неверный звук может разрушить хрупкий баланс. Она вырезала куски, оставляла пустоты, в которые Иван вписывал свои одинокие, чистые звуки.

Когда за окном начало сереть, а на экране аудиоредактора выросла почти готовая, сложная структура, Лена вдруг замерла.

— Слушай, — тихо сказала она. — А что, если в самом конце, после того, как весь шум стихнет и останется эта одна нота… добавить один звук?

— Какой?

— Щелчок. Как будто выключают телевизор. Или закрывают вкладку в браузере. Конец истории.

Было без двадцати семь. Лена запустила финальный микс от начала до конца. Они сидели в темноте и слушали. Пять минут и сорок две секунды. От первого, нарастающего гула цифровой толпы до последнего, одинокого пианино-синтезатора и того самого щелчка.

Лена зависла пальцем над кнопкой.

— Ну? — её голос был хриплым от усталости. — Жмём и кормим этой дрянью хейтеров? Или сливаем всё в унитаз и идём спать?

Иван промолчал. Он посмотрел на серый рассвет в окне. На отражение Лены в стекле. На пустой кофейный стакан.

— Жми, — тихо сказал он.

Её пальцы проворно заскользили по экрану: экспорт, выбор платформ, метки. Опубликовать.

Лена повалилась на спинку кресла, закрыв лицо ладонями.

— Всё. Выпустили джинна. Теперь жди, когда начнёт исполнять желания.

Иван взял телефон. Уведомления ещё не было. Будет. Он это знал так же точно, как знал, что солнце уже взошло, хотя его не видно за тучами.

Он положил телефон экраном вниз на пульт.

— Всё, Лен, — сказал он. — Утро началось.

Пустая пачка из-под «Ролтона» лежала на столе, придавленная графиком прослушиваний. С одной стороны она была потрепана, как будто её кто-то грыз. Рядом валялся пакетик со специями, пустой, разорванный пополам.

Алиса сидела за ноутбуком, в наушниках в пятый раз за утро играл «Шум». Пальцы, липкие от соли, разламывали новый брикет на мелкие, некрасивые кусочки и отправляли их в рот один за другим. Она не смотрела на свои руки, она смотрела на экран.

В первый раз она вообще не поняла, что звучит из динамиков, подумала, что у неё что-то случилось с наушниками или разъемом. Сейчас трек уже не был для неё какофонией. Она слышала детали. Вот сэмпл с того самого ток-шоу, где Иван устроил свой первый скандал. Искажённый, неестественно низкий, но всё тот же едкий, самодовольный тембр ведущего. Дальше, в приглушённом гуле, угадывался текст из статьи «Блеск и нищета» — знакомые фразы, теперь разорванные на слоги и превращённые в причудливый калейдоскоп. Это было похоже на отражение в разбитом зеркале: образ тот же, но собран из осколков, и каждый показывает тебя под новым, уродливым углом. Алиса застыла, слушая, как нарастает этот смятый в плотный ком гул общественного порицания, и как вдруг — резко, без предупреждения — его прорезает один-единственный чистый звук. Пианино? Синтезатор? Что-то хрупкое и бесконечно одинокое.