Он переключился на ударные — ровный, бездушный узор, отстукиваемый машиной. Готовый трафарет для безликого хита, где каждая нота знала свое место. Затем его взгляд упал на старую гитару в углу. Он достал микрофон, задел пару струн — и комната наполнилась дребезжащим, фальшивым стоном. Эти живые, уродливые звуки он набросил поверх идеального ритма, заставив их спотыкаться и отставать, создавая раздражающую, тревожную рябь. Идеальная попса пошатнулась, превратившись в нечто нервное и непредсказуемое. Хаос, втиснутый в строгие рамки.

«Вот он, я, — подумал Иван, вслушиваясь в рождающийся диссонанс. — Сын Аркадия Петровича Воронцова. Идеальная оболочка и испорченная начинка. Но эту начинку теперь видно. Ее не спрятать.»

Он откинулся в кресле. Дело было сделано. Взгляд его скользнул по студии и наткнулся на старый синтезатор в углу — подарок матери на шестнадцатилетие. Последний подарок перед её отъездом. Он давно перестал её винить — их редкие, скупые разговоры помогли понять, что она сбежала не от него, а от его отца, и теперь Иван остался с ним один на один. Он подошел и провел пальцами по пыльным клавишам, не нажимая их. Шероховатость потертого пластика была тактильным подтверждением: это было его. Единственное, что не купили, не одобрили, не встроили в чужие планы. Не инструмент, а свидетель. И в этом была его главная «заноза», та самая, о которой когда-то, будто угадав, сказала Алиса.

Он вернулся к пульту. На экране мигала дорожка с рабочим названием «Отзвук». Он стер его и ввел новое — «Протокол тишины».

***

Скрип двери вырвал его из транса. В студию, смахнув с потрепаной кожаной куртки капли осеннего дождя, вошла Лена. Ее волосы, выкрашенные в выцветший розовый, были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди, слипшиеся от влаги. От нее пахло дождем, сигаретным дымом и бессонницей.

— Ну что, самурай, добился просветления? — ее хриплый голос прозвучал привычно язвительно, но в нем проскальзывала усталость, накопленная за десять лет в подвалах. — Или просто решил, что «Neon Rain» недостаточно мрачный и его нужно добить до состояния полного апокалипсиса?

Иван не оборачивался. — Я не добиваю. Я вскрываю. Нашел проблему - теперь исправляю.

Лена бросила куртку на диван и подошла ближе, ее взгляд, привыкший выхватывать суть из хаоса волн на экране, скользнул по монитору.

— О, вижу. Добавил диссонанса. Оригинально, — она фыркнула, но в этом звуке не было насмешки, скорее — профессиональное раздражение. — Прямо как студент-первокурсник на своем первом семинаре по авангарду. Думаешь, достаточно всё усложнить, чтобы это стало гениальным?

— Это не диссонанс, — парировал Иван, нажимая на паузу. Резкая тишина оглушила их. — Это честность. Раньше я пытался спеть красиво о том, как мне паршиво. Теперь я просто показываю, как оно есть. Грязь — это грязь. Фальшь — это фальшь.

Лена тяжело вздохнула, словно этот вздох копился в ней все утро, и опустилась в кресло рядом с ним. Она провела рукой по лицу и в этом жесте была неподдельная усталость, которую не мог скрыть даже ее цинизм.

— Слушай, Ваня, я десять лет в этой кухне. Десять лет слушаю, как такие же, как ты, талантливые мальчики и девочки сжигают себя заживо, пытаясь докопаться до «истины». — Она посмотрела на него, и в ее глазах Ивану вдруг ясно представилась вереница этих призраков — всех тех, кто не дошел. — Знаешь, что в итоге? Пустые флешки, выжженные глаза и мамина квартира, куда они возвращаются, чтобы забыть, как пахла чужая слава.

— Голос в треке был слабым, — возразил он. — Он не просто ныл. Он выпрашивал жалость. Слышишь этот гитарный скулеж? Этот надрыв? Это не боль. Это позерство. Дешевый трюк.

— Это была искренность, — парировала Лена, отталкиваясь от косяка и медленно приближаясь, как хищник к добыче. Ее взгляд, острый и аналитический, скользнул по его затылку, по напряженным, как канаты, мышцам шеи. — Сырая, неотшлифованная, местами уродливая и оттого — настоящая. Та самая, что всколыхнула, перевернула зал. Та самая, из-за которой железная Алиса Рейн, против всех правил и доводов рассудка, в тебя поверила.

Услышав имя Алисы, он замер. Это было единственное заклинание, единственный пароль, способный заставить его задуматься насколько он прав. Не гнев, не страсть, не обида — нечто гораздо более сложное и опасное.

— Рейн поверила в проект, — поправил он, все так же не отрывая взгляда от мерцающего монитора, где застыла звуковая волна его прошлого. — В эффективный, многообещающий, хоть и проблемный актив. Я был браком, который можно перепрошить, дорогой и сложной машиной, требующей тонкой настройки. Не более того.

Лена фыркнула, но в этом звуке не было ни капли насмешки. Лишь усталое, почти материнское понимание.

— Нет, Ваня. Со всеми остальными она разбирается по телефону или через юристов. А с тобой — лично. И, видимо, она все еще верит в тебя, раз ты тут сидишь, а не в каком-нибудь дорогом реабилитационном центре знакомых знакомых твоего отца. — Она села на вращающийся стул рядом с ним и откатилась на почтительное расстояние, чтобы видеть его профиль, сжатую челюсть, тень на щеке. — Она в тебя вложилась, Ваня. Глубоко. Не только деньгами твоего папочки, которые для нее, уверяю, просто цифры в договоре. Собственной репутацией. А для такой, как она, ее имя, ее профессиональный вес — это единственная валюта, которая имеет значение. Это дороже любых денег. И сейчас, глядя на тебя, я вижу, что она, черт возьми, не ошиблась. Ты не сломался. Ты не сбежал. Ты закаляешься в этом аду. Просто, ради всего святого, прекрати делать это с претензией на вселенскую правду.