— А ты уверена, что я не готов? — в его голосе прозвучал знакомый вызов, но на этот раз без бравады. Это был вопрос стратега, оценивающего свои силы перед битвой.

— Я уверена, что ты талантлив, — ответила Алиса, глядя на него прямо. — Но таланта мало. Нужна сталь. Там не будет Лены, которая подскажет. Не будет дублей. Только ты, пульт и сотня пар глаз, которые ждут, чтобы ты споткнулся. Они презирают гламур и ненавидят фальшь. Твой «бунт» в их понимании может оказаться просто дорогой игрушкой, которую им подсунули свыше.

Она сделала паузу, давая словам достигнуть цели.

— Я не могу принять это решение за тебя. Это твоя территория. Твое поле боя. Готов ли ты выйти на него прямо сейчас, зная, что за тобой наблюдают в прицел?

Иван отвернулся.

— А что будет, если я ошибусь? — спросил он, не глядя на нее.

— Я отработаю последствия, — без паузы ответила Алиса. — Но твоя репутация, как музыканта, получит удар, от которого будет сложно оправиться. В этом мире вторых шансов не дают. А те, кто стоит за Алексеем, получат готовый повод для тебя похоронить.

— А если все получится?

— Тогда «IVAN V» перестанет быть призраком. Он станет именем. И мы не просто получим козырь в переговорах. Мы узнаем, кто так жаждет нас протестировать. Следующие переговоры мы будем вести уже с позиции силы, глядя в глаза нашим невидимым оппонентам.

Он резко развернулся к ней. В его позе читалась собранность, почти спортивная готовность.

— Я сделаю это.

— Ты уверен?

— Нет, — честно признался он. — Но я не могу отказаться. Это… вызов. Настоящий. Не та телевизионная клоунада, к которой я привык. Ты права. Пора перестать бить посуду и начать стрелять на поражение.

В его глазах горел тот самый огонь, которого ей не хватало на их первой встрече — не огонь разрушения, а огонь амбиций.

— Погоди, — Иван нахмурился. — А как же наш первый квартирник? Тот, на «Арме»? Он же запланирован через неделю.

— Посмотрим, — холодно констатировала Алиса. — «Вечерний шум» — это прыжок с парашютом без запасного. Если мы выживем там, никакой квартирник нам будет не нужен. Мы получим все и сразу. Если провалимся… — она не стала договаривать. — Считай, что тренировочный полет отменен. Впереди — боевое крещение. У тебя меньше сорока восьми часов. Готовь сеты. Я беру на себя все организационные вопросы. И постараюсь выяснить, кто же так любезно предоставил нам этот «экзаменационный билет».

Она взялась за ручку двери, но снова обернулась. Ее взгляд был серьезным.

— Держи ухо востро. Возможно, завтра в зале будут не только фанаты музыки.

— И, Иван… — она сделала шаг к выходу, но обернулась на пороге. — Не пытайся им понравиться. Дай им ту самую «боль», о которой говорила Лена. Покажи им, из какого металла ты сделан на самом деле. Покажи им, что нами не торгуют. С нами считаются.

Дверь закрылась за ней. Иван остался один в гуле аппаратуры. Он подошел к пульту, сгреб в охапку все свои старые демо-записи и отправил их в корзину. Затем он открыл новый проект. Первый трек он назвал «Нержавеющая сталь». Второй — «Отмена полета».

Впервые за долгое время он чувствовал легкий, пьянящий ветер свободы, смешанный с острым, опасным адреналином предстоящей схватки. И этот ветер пах дорогими духами, холодным расчетом и опасностью, которую звали Алиса Рейн.

Вечер опустился на город свинцовым покрывалом, но в студии «Звукорой» время потеряло свою власть, сжавшись в тугую пружину предстоящей ночи. Воздух был густым и сладковатым от перегретого процессора, сдобренным едким ароматом старой изоленты и пота. Глубокая, давящая тишина между срывами музыки была гуще, чем звукопоглощающее покрытие на стенах — она звенела в ушах нарастающей тревогой.

Иван не просто репетировал. Он вёл войну на истощение — с самим собой, со своим материалом, с призраками завтрашнего вечера. Он останавливался, яростно переписывал партии, выкусывая целые куски, снова запускал трек и в бессильной ярости выдергивал штекер на середине, когда его собственный, искаженный эффектами голос в наушниках казался ему фальшивым, вымученным воплем.

— Не получается! — он с силой швырнул наушники на пульт. Те, отскочив, повисли на проводе, раскачиваясь как повешенный — жалкий эпилог его творческих мук. — Все не то! Это дерьмо, а не музыка! Слушай! — он обернулся к Алисе, его глаза горели лихорадочным блеском. — Слышишь эту фальшь? Это же позорище!

Алиса наблюдала с дивана, отложив в сторону планшет. Она изучала его не как артиста, а как сложный управленческий кейс, где логика билась о стену творческого кризиса. Она видела классические признаки выгорания и паники — те же самые, что бывали у топ-менеджеров перед ключевыми презентациями, помноженные на хрупкость художника. Его движения стали резкими, рубящими, взгляд — расфокусированным, плавающим по стенам. Он достиг того предела, за которым любое давление, даже самое мягкое, могло привести только к полному срыву. Пора было вмешиваться. Жестко.