— Но какого посла вы могли бы отправить, чтобы он его выслушал?

— Вас, сеньор.

— Меня?

— Я дам вам десять моих лучших рыцарей и шевалье в качестве эскорта. Люди, которые скакали с вами, когда вы сожгли требушет, пойдут за вами куда угодно после того, как вы провели их в лагерь крестоносцев и вывели оттуда.

Филипп грел руки у огня. Очаг был скудным, дров у них было мало; все нужно было Ансельму для дополнительных баррикад, которые он со своими плотниками строил за западной стеной.

— Как это можно сделать?

— Вы можете выскользнуть из замка, как и раньше, а ущелья и хребты скроют вас ночью. Снова обмотайте копыта лошадей мешковиной. — Он взял Филиппа за руку и подвел к окну. — Видите тот хребет? Они разбили лагерь прямо под ним. Если вы пойдете по ущелью с другой стороны, они вас не увидят. Оказавшись в лесу, вы сможете подняться по отрогу, а затем спуститься в долину. Вам придется избегать дороги на Кабаре, но вы можете следовать вдоль реки. Это будет медленно, но Полярная звезда приведет вас в Тулузу.

— Насколько я понимаю, вы, Тренкавели, годами воевали с Раймундом. Почему он примет меня, если мои люди будут под вашими знаменами?

— Вы правы, чаще всего мы были врагами. Он может не принять Тренкавеля, но может прислушаться к северному рыцарю, сражавшемуся против крозатс.

Филипп задумался: самоубийственная миссия, как он подозревал, очень похожая на последнюю. Раймон все так легко расписывал, стоя на своем высоком барбакане. Но что ему, в конце концов, терять? Если он останется здесь и ничего не предпримет, им придется либо сдаться, либо умереть. А так, по крайней мере, его судьба снова будет в его собственных руках.

— Хорошо, найди мне добрых воинов и добрых коней. Я сделаю это.

— Dieu vos benesiga! Да дарует вам Бог быстроты и безопасного пути. Но…

— Но?

— Но если вы не вернетесь, я не буду вас винить. Просто сделайте все возможное, чтобы его убедить. Это все, о чем я прошу.

— Я вернусь, с Раймундом или без него.

Раймон рассмеялся и покачал головой.

— Вернетесь? Если так, то я буду знать, что вы совершенно безумны, сеньор.

Лу нарисовал на стене церкви круг куском мелового камня, который нашел на земле — вероятно, осколок от камня, брошенного в них ночью крозатс. Теперь он использовал его как мишень, на выверенных тридцати шагах, и его праща каждый раз попадала в самый центр.

— Я не могу найти Фабрицию, — сказал ему Филипп.

— Она больна.

— Больна?

— У нее жар, и ее постоянно тошнит. Как Гильемету.

— Когда это случилось?

— Ночью. — Он опустил пращу. — Это правда, что вы нас покидаете?

— Что?

— Вы едете послом к графу Раймунду.

Откуда он узнал? Но конечно: Ансельм.

— Вы не собирались мне говорить?

— Мы поговорим позже, — сказал он и поспешил через площадь обратно в лазарет.

В большом зале было холодно, и его дыхание застывало в воздухе. Два дня назад они задыхались от жары. Теперь замерзали.

— Фабриция! — крикнул он.

Элионора поспешила к нему сквозь ряды больных.

— Где она? — спросил он.

— Сюда.

«Это невозможно», — подумал он. «Фабриция не из тех, кто болеет; она — целительница». Но Лу не солгал: Фабриция лежала на полу в дальнем конце зала, под большой аркой. Она выглядела ужасно и не шевельнулась, даже когда он назвал ее имя.

— Насколько все плохо? — спросил он Элионору.

Она покачала головой.

— Кто знает, когда придет наш час? Я спросила ее, не хочет ли она принять консоламентум, но она отказывается. Я беспокоюсь за ее душу.

Филипп взял руку Фабриции; она была вялой и горячей. Лицо ее было розовым и блестело от пота, она горела, пока на барбакане еще лежал иней.

— Фабриция, — повторил он.

Наконец ее веки дрогнули.

— Сеньор? — Она качнулась в сторону, и ее вырвало, одна лишь желчь.

Элионора намочила льняную тряпицу в тазу с водой и положила ей на лоб.

— Раньше, — сказала она, — больные умирали от недостатка воды. Теперь у нас ее вдоволь. — Она придержала голову дочери и влила ей в рот несколько капель дождевой воды. Фабриция закашлялась, но с благодарностью проглотила.

— Исцели ее, — сказал он.

— Это не в моей власти. Теперь меня заботит судьба ее духа. — Она ускользнула, сотни других стонали и взывали к ее вниманию.

— Фабриция, сердце мое. Ты меня слышишь?