Мутт какое-то время распоряжался установкой лагеря. К тому времени как он закончил, все галлы уже ушли.

— Что думаете, командир? Им можно верить?

— Похоже на то. А ты как считаешь?

Мутт поджал губы, вспоминая слова Деворикса и Айоса.

— Я бы сказал, что они нормальные парни, командир. Галлы народ простой: храбры до безумия, вспыльчивы, зла не прощают. Если не считать воконтов и тех кеноманов, что переметнулись к врагу, они не из тех, кто бьет в спину. Обычно что у них на уме, то и на языке.

— Да, я слышал нечто подобное, — кивнул Ганнон. — Деворикс кажется дельным мужиком, да и Айос мне по душе. — Он с любопытством взглянул на Мутта. — А кто такие воконты?

— Безродные псы, что завели нас в ловушку в Альпах, командир. В их засаде погибли сотни наших людей. — Мутт до сих пор слышал крики солдат, сорвавшихся в пропасть или раздавленных камнепадом. — Но мы им отплатили сполна, особенно ваш брат Сафон.

Тень какой-то эмоции — гнева? — промелькнула на лице Ганнона, но исчезла прежде, чем Мутт успел что-то понять.

— Тем не менее, лагерь должен быть обустроен по всем правилам. Выкопайте ров и насыпьте вал в человеческий рост, — приказал Ганнон. — Когда закончите, половине фаланги разрешается идти в деревню. Пусть отдыхают до утра. Остальные остаются в лагере, караулы утроить. Если нас решат предать, врасплох нас не застанут.

Приказ будет встречен без восторга, подумал Мутт. Когда пойдет его объявлять, надо будет взять Богу для острастки.

— Как мне отобрать тех, кто останется, командир?

— Тяните жребий, так будет честнее всего. А чтобы подсластить пилюлю, скажи парням, что я прослежу: еды им пришлют вдоволь. Вино тоже будет — но не столько, сколько в себя вольют остальные.

— Есть, командир.

Уважение Мутта к Ганнону еще немного выросло. Было мудро не лишать обделенную половину солдат удовольствия, которое достанется их более удачливым товарищам. Ему и самому хотелось бы приложиться к кубку, но Ганнон наверняка захочет, чтобы Мутт присматривал за лагерем, пока сам командир будет пить. Таковы привилегии командования, думал он.

— Ты сможешь пойти вечером, когда я вернусь, — добавил Ганнон.

Мутт опешил.

— Командир?

— Деворикс, само собой, будет ждать меня к началу. Я посижу час-другой, а потом вежливо откланяюсь. Как только я вернусь, пойдешь ты.

Мутт расплылся в непривычной для него улыбке.

— Вы уверены, командир?

— Я слов на ветер не бросаю, Мутт.

— Благодарю, командир. — Он четко отдал честь. — Пойду тогда потороплю парней. Лагерь сам себя не построит.

Уходя, Мутт чувствовал на себе взгляд Ганнона. «Мальчишка умен, — размышлял он. — Видно, хорошо усвоил уроки своего отца Малха». «Боги, дайте ему вести нас до самого конца этой войны», — взмолился Мутт. Хорошие командиры встречались реже, чем ливийские копейщики, и их стоило беречь.

Он дождался, пока вал будет насыпан, и только тогда объявил людям распорядок на ночь. Сделай он это раньше, те, кому не повезло, копали бы землю до самого заката. Но теперь, когда укрепления были готовы, а шатры поставлены, в дневных трудах наступил перерыв. Обычно в это время солдаты были предоставлены сами себе. Кратко собрав их, Мутт изложил условия. К его облегчению, ворчали меньше, чем он ожидал.

Возможно, дело было в беспощадных насмешках, которыми он осыпал Итобаала — тому как раз выпал счастливый жребий. Прекрасно понимая, что оставшиеся будут, мягко говоря, недовольны, Мутт принялся без умолку рассуждать о невероятной удаче Итобаала. Мол, тот обязан напиться до беспамятства, но при этом не забыть притащить побольше вина своим многострадальным товарищам, которым приходится выслушивать его бесконечное нытье. Это вызвало взрывы хохота и одобрительные выкрики. Раскрасневшийся от ярости Итобаал мог лишь обещать, что не забудет друзей.

— А вы пойдете, командир? — спросил Богу, который тоже вытянул счастливую соломинку.

— Возможно, позже. Но я буду трезв как стеклышко, и вы тоже ведите себя прилично. Не хватало еще, чтобы кто-то затеял драку с галлом или, чего доброго, пристал к их женщинам — во всяком случае, без их на то согласия. Если я услышу или поймаю какого-нибудь дурня за непотребством — иметь дело он будет со мной! И проклянет тот день, когда на свет родился. Я ясно выразился? — Он обвел их суровым взглядом, пока воины не закивали. — В деревню пойдете, как только сядет солнце.

Назначив часовых на ночь, Мутт отпустил людей. Он бы никогда в этом не признался, но был за них рад. С тех пор как они спустились с Альп, жизнь стала полегче, но не настолько, насколько все надеялись. Такой праздник поднимет боевой дух и даст солдатам столь необходимую передышку от холода, бесконечных маршей, битв и — тут в животе у Мутта призывно заурчало — постоянного чувства голода.

***

Несколько часов спустя...

Увидев знакомый силуэт Ганнона на фоне зарева, поднимавшегося над деревенским валом, Мутт усмехнулся. Он уже проверил часовых и раненых, убедившись, что оставшиеся в лагере не натворили бед. Теперь, несмотря на решимость сохранять трезвость, он и сам был не прочь выпить. В центре деревни шум песен, музыки и грубого веселья становился всё громче, а вино и еда, которые принесли в лагерь полдюжины галльских мальчишек, закончились мгновенно. «Спокойно, — одернул себя Мутт. — Ганнон мог и передумать. Никуда я не пойду, пока он не даст добро».