По дорожке ко мне приближаются неровные шаги, и я смотрю на часы.

Как раз вовремя.

— Эй! Кто ты?

Я не поднимаю головы на грубый вопрос мужчины. Вместо этого я выглядываю из-за кустарника передо мной. Знакомые поношенные ботинки хрустят по гравийной дорожке, прежде чем остановиться прямо рядом со мной.

— Эй, я задал тебе вопрос. Ты что, глухая...

Я взмахиваю рукой вверх, и дикая улыбка растягивает мои губы. Маленький инструмент с когтями подходит так идеально, как я и предполагала, обхватывая его яйца зазубренными зубцами. Если он сделает одно неверное движение, заостренные грабли могут легко проткнуть его брюки цвета хаки и кастрировать его.

Когда я встречаюсь с его широко раскрытыми карими глазами, я поднимаю подбородок, чтобы он увидел шрам, который я отказалась прикрыть этим утром. Замешательство и узнавание смешиваются с явным ужасом, и он замирает, как камень.

— Ты...Я думал… Антонелла сказала, что ты мертва!

— Мне стало лучше. — Мой голос звучит так низко и неровно от гнева, что я с трудом узнаю его. Я тяну его вперед за яйца и наслаждаюсь его визгом. — Ах, ах, ах. Не кричи, или это может закончиться для тебя очень плохо.

Он морщится и стоит прямо, как палка, не шевеля ни единым мускулом. Его румяное лицо побледнело от страха, но в остальном время не сильно изменило его внешне. Осознание этого только злит меня еще больше. Насильники не должны оставаться прежними, в то время как выжившие вынуждены меняться навсегда.

— Я никогда не забуду твое лицо, но, думаю, тонированное стекло скрыло все уродство.

— Ст... стекло? Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я усмехаюсь.

— Меня сбивает с толку, что никто не поинтересовался, почему раненый садовник бродил по дому той ночью и как он так быстро узнал, что я встала с постели. Но что меня интересует, так это то, видел ли ты, что я сделала с тем человеком той ночью? Или ты был слишком занят, кончая своими грязными руками при виде того, что он сделал со мной? Не пытайся разыгрывать это, я видела тебя из своего окна каждый раз, когда он был там!

— Я... — Он качает головой. Капли пота стекают по его морщинистому лицу. — Я не лезу не в свое дело. Я никогда ничего не видел. М-может, ты приняла меня за другого. Меня зовут...

— У тебя нет имени, — шиплю я. — Такие люди, как ты, не заслуживают такой привилегии. Меня звали Кьяра, но ты относился к той девушке как к безымянному существу. И вот кем ты стал для меня.

— Но это сделал он. Не я! Я... меня там даже не было!

Я засовываю грабли глубже, пока он не начинает хныкать.

— Думаешь, я не понимала, что ты был любителем подглядывать все эти годы? Тебе понравилось то, что он сделал со мной, гребаный извращенец.

Его лицо бледнеет.

— Нет. Нет. Только не я.

— Даже когда твои яйца в моей власти, ты все еще не признаешься в том, что сделал. Чертовски неправдоподобно. — Я тяну грабли, осторожно, чтобы не проткнуть его брюки цвета хаки. — Это последний раз, когда ты можешь притворяться невиновным. Я отказываюсь быть единственной, кто страдает от того, что случилось со мной.

Его колени стукаются друг о друга, и он опускает руку, чтобы обхватить промежность, как будто это защитит его.

Я позволяю металлическим зубцам, наконец, проткнуть ткань его штанов. Слезы смешиваются с потом, стекающим по его щекам. Все остальное его тело замирает, когда грабли цепляются за кожу.

— Я просто смотрел, ладно? Не то чтобы я был тем, кто причинил тебе боль. Просто отпусти меня. Я никому об этом не расскажу. Я никому даже не скажу, что ты жива.

— Хм, не думаю, что я услышала там извинения.

— Прости! Прости, прости, прости!

Ну, по крайней мере, это уже что-то.

Мой терапевт гордился бы тем, что я противостою своим демонам и получаю результаты. По ее словам, люди редко успокаиваются в таких ситуациях. Конечно, она понятия не имеет, какой способ успокоения я имею в виду.

— А за что именно ты извиняешься?

— З-за... за то, что наблюдал за тобой? — вопрос в конце его признания впрыскивает яд в мои вены.

Я вгрызаюсь в его кожу, пока он не закричит.

— Если ты закричишь, я без раздумий отрублю тебе яйца.

Его подбородок дрожит, когда он прикусывает губу, но он подчиняется.

Я держу оружие под его яичками и отскакиваю назад. Это движение вынуждает его пойти со мной за кусты. Когда я ослабляю давление грабель, он заметно расслабляется. Смех вырывается из моей груди, возвращая восхитительный страх в его глаза.

— Ч-что тут смешного?

— Все мужчины одинаковы. Ты так беспокоишься о состоянии своих фамильных драгоценностей, когда они должны волновать тебя меньше всего.