— А кто там подходил к тебе?

— Ночной сумасшедший.

Мы приближались к моему дому. Я ехал медленно. Я еще не все для себя решил.

— Поживу у тебя недельку-другую, — рассуждал Гришаня, — отдохну, осмотрюсь. К Верке мне дороги нет, к Барину тоже.

— Поживи, — согласился я, хотя знал, что жить он у меня не будет.

У въезда в наш двор маячила женская фигура. Верочка.

Счет пошел на секунды, но еще было из чего выбирать.

Если я сейчас разворачиваюсь и везу Гришаню к себе на дачу — то предаю Верочку. Если остаюсь на месте — то предаю Гришаню. Мне было плевать на всех. Но Верочке я обещал раньше других. Она ждала меня на единственном твердом островке в этой чавкающей сырости. Ждала, чтобы я вернул ей счастье. Любой ценой. Я остановил машину и заглушил мотор. Моя миссия вступила в завершающую стадию.

Гришаня пока еще ничего не понял. Он только оттаивал от пережитого. В его жизни начинался розовый период, горизонт был чист, а воздух свеж.

— Уже приехали? — голосом ребенка, впервые попавшего на каникулы к городской бабушке, поинтересовался этот лесной житель. Мне стало его немного жаль. Но, к его несчастью, я находился на темной полосе.

Постарался ответить ему своей самой счастливой улыбкой, а сам вынул ключ зажигания и открыл дверцу. Мне оставалось совсем немного, чтобы покинуть зону боевых действий. Участие в процедуре передачи пленных не входило в мои планы.

Но тут подоспела Верочка.

Она наконец разглядела, кто сидит в машине, и, как птица счастья, бросилась на лобовое стекло. Она тарабанила, показывала на себя руками, улыбаясь то мне, то Гришане.

На несколько мгновений она ошалела от восторга. Она забыла, что у нее есть голос.

— Гришенька! Гришенька! Гришечка дорогой! — были первые ее слова после второго рождения. И дальше она понесла такую ахинею, из которой только трамвайный рельс не смог бы понять, что главная роль в возвращении дражайшего Гришани к глубоко любимой Верочке принадлежит мне, Владику Колесовскому, лучшему другу всех обездоленных влюбленных.

Я увидел, как тяжело начала поворачиваться в мою сторону Гришанина голова. Надо отдать ему должное: смысл происходящего дошел до него секунд за сорок, вместо обычного получаса.

Верочка ликовала, обливая теплыми слезами лобовое стекло. Если бы у меня оставалось больше времени, я включил бы дворники. Но уже по-звериному блеснул Гришанин глаз. Я почувствовал, что расправа близка и неминуема.

Пожав плечами, я вылез из машины. Более ничего для Гришани я сделать не мог. Он бессильно поглаживал свои кулаки, уразумев, что его перевезли из одной клетки в другую.

Разглядывая своего мужа, как рыбу в аквариуме, Верочка продолжала валяться на капоте. Она снова была счастлива, ее я не обманул.

Я вздохнул и отправился домой. Надо мной, словно леденцы, таяли перед солнечным восходом звезды.

«Жизнь состоит из темных и светлых полос; и если закончилась темная полоса, то никто не гарантирует, что после нее обязательно последует светлая».

5-я Теорема Колесовского

Леонид ПУЗИН

ТРИ КВАРКА ДЛЯ СЭРА МАРКА

— Капитан, кварконий меняет «цвет»!

— Параметры Т-поля?

— В норме.

— Стабилизация?

— Отклонения в пределах допуска.

— Черт! Или ты, Миклош, или Главный Компьютер, но кто-то из вас точно сошел с ума!

— Нет, капитан, — перегрузка. Планетарный двигатель уже семьдесят минут работает в режиме двадцати четырех g, — уточнил бортинженер и посмотрел на таймер. — Осталось тринадцать с половиной минут. Если он выдержит, ей-богу поставлю свечку!

— Кому, Миклош?

— Покровителям звездоплавания святым Юрию и Нейлу.

— Каким еще Юрию и Нейлу?

— Ну, Армстронгу и Гагарину.

— Погоди, Миклош. Каждый астронавигатор с первого курса академии знает имена Юрия Гагарина и Нейла Армстронга, но с каких это пор они стали святыми? Кто и когда их канонизировал?

— Как же, капитан, — объединенная церковь Святого Духа. Почти восемьсот лет назад. — Увидев, что на экране монитора мелькают обычные параметры режима работы главного стабилизатора и нарушение «цветности» кваркония ему, вероятно, померещилось, бортинженер Сверчков перевел дух. — Да и католическая церковь, — для того чтобы «Голубой Карбункул» разогнался до необходимых д ля выхода на стационарную орбиту тысячи двухсот километров в секунду, планетарному двигателю оставалось работать всего семь минут, и повеселевший Миклош Сверчков, снимая дикое напряжение предыдущего часа, счел уместным блеснуть своей эрудицией, — причислила их к блаженным. В две тысячи семьсот тридцать втором году. Но вы же знаете, к этому времени ортодоксальное католичество на Земле исповедовало не более десяти миллионов человек, и сей факт остался малоизвестным.

— Не скромничай, Миклош, скажи прямо, не известным никому, кроме тебя, — подковырнул тоже успокоившийся фи-зикохимик Игорь Ван Ли. — Быть бы тебе не бортинженером, а историком. Впрочем, вы антитерриане всё гуманитарное признаете только в качестве хобби. Нет, правда, как ни встретишь антитеррианина — либо технарь, либо, в крайнем случае, врач или биолог. Зато у всех куча хобби — иногда невероятно экзотических: экзерцизм, хиромантия, а то и вообще…

— Игорь, а ты что, был на Антитерре? — перебил Миклош, но капитан остановил затевающуюся шутливую перепалку: