Зрительный зал старого театра был полон. Даже в проходах стояли люди.

Мне показалось, что все они смотрят на сцену.

У меня загружилась голова, а к горлу подкатил жесткий комок. Швейцар схватил меня за рукав и потянул назад.

— Лучше не смотрите в зал, ваше сиятельство, — посоветовал он. — Только волноваться будете. Может, все-таки хлебнете?

Он снова протянул мне фляжку.

Но я отрицательно покачал головой.

— Где, чертова луна? — раздался позади нас перепуганный вопль режиссера. — Она уже должна висеть над сценой. Болваны, немедленно опускайте луну!

Я вздрогнул от неожиданности.

Мимо нас, громко топая сапогами, пробежал рабочий сцены. Глаза его были вытаращены, на лбу блестели капли пота.

— Луну заело, — на бегу сообщил он нам, и скрылся в лабиринте закулисья.

К нам подошли Екатерина Муромцева и Лиза. Они гримировались вместе. Лиза была бледной от волнения, а Муромцева держала ее за руку.

Глядя на свою девушку, я подумал, что ей сейчас сложнее, чем мне. Ведь это она сочинила пьесу. Она придумала каждую сцену и написала каждое слово диалога.

А что, если пьеса не понравится зрителям?

Я обнял Лизу за плечи, и она встревоженно посмотрела на меня.

— Я волнуюсь, Саша.

— Это к лучшему, — успокоил наш швейцар. — Перед премьерой и нужно волноваться. Тогда все пройдет как надо.

— Все будет хорошо, — улыбнулась Муромцева.

Но глаза ее оставались серьезными.

А публика в зале рокотала, как грозное предштормовое море. Мне показалось, что даже люстры качаются от этого рокота, и по складкам кулис прыгают пятна света и тени.

А затем раздался хриплый тревожный звон.

— Второй звонок, — многозначительно сказал швейцар. — Через пять минут начнём.

— Вы хотите свести меня в могилу? — снова долетел до нас крик Кастеллано. — Если через минуту проклятая луна не будет на месте, клянусь всеми святыми, я возьму шпагу и нарублю из вас фарш для болонских колбасок. Смажьте тросы и тяните сильнее, олухи!

— Хорошая примета, — весело рассмеялся Спиридон Ковшин, подходя к нам. — Если за пять минут до спектакля что-то идет не так, значит, сам спектакль пройдет гладко. Волнуетесь, Александр Васильевич?

— Немного, — признал я.

— Это хорошо, — кивком подтвердил Ковшин слова швейцара. — Только не вздумайте никому желать удачной премьеры. Хуже ничего не придумаешь. У нас говорят «ни пуха, ни пера». А отвечать нужно: — К черту!

— А кто такой черт? — заинтересовался я.

— Не знаю, — пожал плечами Ковшин. — Какое-то древнее существо. Дайте руку, Александр Васильевич.

Я с удивлением протянул ему ладонь и почувствовал укол.

— Что вы делаете? — спросил я, отдергивая руку.

Ковшин с улыбкой показал мне спрятанную в его кулаке канцелярскую кнопку.

— Уколол вас. Это поможет вам не волноваться.

— Тоже примета? — с сомнением спросил я.

Но Спиридон уверенно кивнул.

— Примета, и очень важная.

— А можно и меня уколоть? — попросила Лиза.

Ее голос жалобно дрогнул.

— Конечно, — успокоила ее Муромцева и достала из воротника своего платья булавку.

— Ай! — вскрикнула Лиза, и на ее указательном пальце выступила капелька крови.

Тут над сценой что-то тяжело заскрипело. На головы нам посыпалась известковая пыль.

Я поднял взгляд, и увидел, что непокорная луна наконец-то повисла на своем месте.

Она тихонько покачивалась.

Раздался третий звонок. Грозным хриплым звоном он сообщил нам о том, что спектакль начинается.

— Ни пуха, ни пера, Александр Васильевич, — сказал мне Ковшин.

— К черту! — машинально ответил я.

А затем началось действие.

От волнения у меня звенело в ушах, а перед глазами клубился цветной туман. Он был очень похож на туман, который заполняет пространство между магическими мирами.

Эта мысль молнией промелькнула у меня в голове и принесла минутное облегчение.

Я решил, что магия сама с любопытством наблюдает за нашей пьесой.

А значит, все будет хорошо.

Только теперь я понял, почему Марио Кастеллано так упорно заставлял нас репетировать снова и снова.

Теперь я радовался его настойчивости. Если бы не она, я точно забыл бы, что мне нужно делать и говорить.

Конечно, в театре полагался суфлёр. Он сидел на своём месте, под полукруглым колпаком, незаметным из зрительного зала, и свистящим шёпотом подсказывал слова.