…Настала пора, когда кошачье естество берет то, что предопределено ей самой Природой, а проще говоря, Манька забеременела. Весть об этом мгновенно облетела весь дом, да и соседние дома тоже. Началось настоящее паломничество в Лешкину квартиру. У всех была одна и та же просьба — продать им будущих котят. Некоторые за котенка предлагали какие-то ненормально большие деньги. Но всем вежливо отказывали, объясняя тем, что котят раздарят своим ближайшим родственникам.

Живот у Маньки заметно раздался и провис, а сама она все реже стала выходить на улицу, и дохлые крысы перестали устилать газон под балконом. Дворничиха наконец-то с облегчением вздохнула и перекрестилась. Все чаще кошка стала ластиться к своим хозяевам. Каждого она старалась обласкать, о каждого потереться и спеть свою нежную урчащую песенку. Лешкину мать она всегда лизала в щеку возле уха.

— Ну будет тебе, Маняшка, щекотно ведь! — отмахивалась та, а сама осторожно прижимала кошку к себе. Но пошевелиться и погладить ее боялась — а вдруг Манька спрыгнет да к отцу пойдет. А тот сидел в кресле возле телевизора и, незаметно скосив на жену глаза под очками, терпеливо ждал своей очереди. Наконец Манька прыгала к нему на колени и начинала мордочкой тереться об отцовский внушительный живот, потом вспрыгивала на плечо и принималась вылизывать остатки волос на лысине, при этом громко урча и ласково мурлыча. Но в те редкие вечера, когда Лешка был дома, кроме него для кошки не существовало никого. Он был для нее Другом, Хозяином, Богом. Лешка был для нее Всем. Конечно, вся семья души не чаяла в своей любимице. Лешка с отцом сделали для Маньки и ее будущего потомства просторный двухэтажный домик из многослойной фанеры. В нем котята будут и резвиться, и отдыхать. Возле домика закрепили небольшой столб, обмотанный тонким пеньковым канатом. Это чтобы котята могли точить свои коготки. Вокруг на лесках развесили всяческие игрушки. Мать понашила всевозможных подушечек, на которых будут лежать Маняшка и ее дети, а на днях договорилась со знакомым ветврачом — мало ли как будут протекать первые роды, а врач рядом обещал быть.

В этот вечер кошка стала вести себя очень странно. Она металась то к балконной двери, то к Лешкиной постели, где привыкла спать у него в ногах, но вдруг встала посреди комнаты и начала тихонько жалобно мяукать, словно за что-то прося прощения. Прозрачные слезинки стекали с ее треугольной мордочки. Мать сообразила, что кошка должна вот-вот окотиться, и схватилась за телефон — срочно вызвать знакомого ветврача. Но Манька быстро побежала к балконной двери, пролезла сквозь дверцу на шарнирах и по веревочному трапу спустилась на улицу. Вначале подумали, что кошка решила окотиться в укромном месте, подальше от людских глаз, и что через день-два она все равно придет, а потом и котят притащит. Хотя, конечно, обидно было: чем это ей новый домик и подушечки разные не понравились? Действительно, характер кошки загадочен и непредсказуем. Как клев у рыбы.

Но шли дни, недели, а Манька дома так и не появлялась. Горе поселилось в Лешкиной квартире. Родители каждый вечер обходили чуть ли не весь микрорайон в поисках кошки, но безрезультатно. Домой возвращались мрачные. Отец, не поужинав, закрывался в своем кабинете, а мать садилась на пол, обнимала Манькин домик и тихонько плакала. Лешка забросил бокс, стал все чаще приходить домой под хмельком, да к тому же начал курить. Многие в городе знали о пропаже кошки, искали ее как могли. Прибежала какая-то баба и сообщила, будто бы видела Маньку с тремя котятами в овраге, будто бы обучает кошка их крыс давить и будто бы дохлых крыс с распоротыми брюхами там видимо-невидимо. Два дня. прочесывали овраг вдоль и поперек, но ни Маньки, ни котят, ни дохлых крыс так никто и не увидел. Да и баба эта куда-то пропала.

…Взяв свое, горе ушло. Время текло, и воспоминания о Маньке стали менее горькими и более редкими. Лешка окончил институт. Перед выпускным балом он заслуженно получил красный диплом и через пять суток загремел в армию. В военкомате лежал запрос из столичного ЦСКА на Скворцова Алексея, но областной военком, не простивший ему давнишнюю пьяную драку со своим сыном, сумел-таки заслать Лешку в Тмутаракань, а именно в Кинешму Ивановской области, где дислоцировался батальон химзащиты. Военной кафедры в то время в институте не было, и Лешка начал свою службу обыкновенным рядовым.

После принятия присяги, по давно сложившейся традиции, «салагу» положено проверить «на вшивость». Перед отбоем Лешка с ребятами из своего взвода вышел покурить возле казармы. Пятеро «дедов» подошли и хотели научить Лешку, как надо подшивать подворотничок и как должна блестеть бляха на солдатском ремне. В результате этого урока все пятеро валялись на земле и только один из них, корчась, стонал. Остальные четверо лежали в полной отключке. Больше за всю службу ни у кого к Лешке вопросов не возникало. В штабе, еще раз просмотрев личное дело рядового Скворцова, решили, что лучшей кандидатуры на должность завклубом, пожалуй, не найти. На том и порешили.

Вся оформительская работа легла на Лешкины плечи, но зато теперь он имел свободный выход в город. По вечерам, закрывшись в каптерке, он почти до самого утра резался с офицерами в преферанс, вставал когда хотел, и сам комбат иногда по выходным приглашал Лешку с собой на рыбалку или охоту. Заповедных мест в Кинешме в то время было более чем достаточно, но Лешка не любил стрелять дичь или зверя, а чаще уходил от пьяной пальбы в лес, искал грибы или ягоды, а то находил чудные коряги, которые потом превращались в замысловатые подсвечники или в скульптурные диковинки. Зато рыбу ловить любил с самого детства, и во всей части ему не было равных.

В то раннее декабрьское утро комбат повез Лешку и еще троих офицеров на дальнюю заимку, что расположилась на берегу обширного залива матушки-Волги. Через час были на месте, и, пока офицеры начали растапливать печи — одну в доме, другую в бане, — Лешка взял ледобур, жерлицы, удочку-«зимушку» и широкое пластмассовое ведерко, сделанное из дымовой шашки АРСа. Черная бездна над головой начала потихоньку светлеть и уже не казалась такой жуткой в своем необъятии. Корабельные сосны ласково поскрипывали сами по себе, где-то незлобливо хрюкнул зверь, и откуда-то сверху послышалась легкая дробь раннего дятла. По льду свободно ходили кабаны, ища оттаявшие полыньи для водопоя.