— Конечно, мне есть что рассказать о гастролях в парижской «Гранд-Опера», в миланской «Па Скала», в Вене, Мюнхене или берлинской «Штатс-опере», не говоря о нашем Большом и о «Мариинке» в Санкт-Петербурге… — соглашался певец, кладя на подлокотники большие руки с массивным обручальным кольцом и перстнем, отливающим темно-синим сапфиром. — Я мог бы припомнить тех замечательных партнеров, певцов и певиц, с которыми мне приходилось участвовать в исполнении классического репертуара. Не стану распространяться об их прекрасных голосах, об их поразительном вокальном мастерстве и артистичности. Не только творческое, но и повседневное общение с ними было для меня большой удачей.

— А не происходило ли с вами за границей или в России каких-нибудь необыкновенных случаев, которые казались вам необъяснимыми, фантастическими явлениями?

— Видите ли, Альберт Петрович, жизнь оперного певца только внешне кажется необычайной и яркой. На самом деле у нас очень мало времени для каких-нибудь мероприятий или путешествий, не связанных с основной профессией. Режим, постоянные упражнения, разучивание новых оперных партий, повторение старых, много раз исполненных, подготовка к спектаклям и концертам, репетиции с оркестрами, дирижерами, спевки с партнерами или занятия с персональным аккомпаниатором, переезды и перелеты из одного города в другой, из одной страны в другую — вот наша судьба. На личную жизнь, на какое-нибудь постороннее увлечение остаются просто крохи. Все наши радости — это успех, аплодисменты, поклонение публики, хвалебная пресса, записи на дисках или на радио. Прочему разнообразию жизни, повторяю, почти нет места. Если попробовать ответить на ваш вопрос, то, пожалуй, только однажды со мной произошло нечто странное и фантастическое, не поддающееся рациональному объяснению ни с житейской, ни с научной точки зрения. Это случилось, когда я был совсем еще молодым, лет пятнадцати (то есть около тридцати лет тому назад).

Происхожу я из крестьян Великолукской области, родился в семье колхозника в деревне Антипово. Когда люди, выросшие на деревенском просторе, начинают вспоминать о малой родине, все, конечно, расхваливают красоту своих мест. И они правы: в центральной России, в северном Поморье, среди южных степей, в Сибири и на Алтае — везде найдется множество редких по очарованию и прелести пейзажей. Как выразился один чуткий писатель, природа России, особенно ее средней полосы, где исторически сложился русский народ, полна поразительной лирической силы. Но должен откровенно признать, именно вокруг моей деревни природа сурова, пейзаж однообразен и мрачноват.

Представьте себе небольшие поля, засеянные рожью, льном и овсом, а за ними на три стороны света бесконечный сосновый бор, время от времени перемежающийся обширными болотами. Разумеется, ягод, грибов, боровой птицы и зверья в те годы было еще много. Говорят, леса сейчас основательно повырубили, ну и живности, а также грибов и ягод убавилось. А тогда, начиная с самой опушки леса, земляника с черникой расстилались сплошным красно-сизым ковром, травы почти видно не было. Грибы по осени собирали возами. Куропатки, тетерева, рябчики, глухари взлетали рядом с идущим по лесу постоянно. Мелькали вокруг белки, лисицы, зайцы, можно было близко увидеть лося или свежий кабаний след. Нас, ребятишек, стращали, когда мы собирались гурьбой за малиной, чтобы вели себя осторожней, — в малиннике вполне мог встретиться медведь. Случалось, волки нападали на стадо, а зимой выли ночью у околицы.

— А почему, Алексей Иванович, вы сказали, что леса вблизи вашей деревни росли на три стороны? Чего же не на четыре? — спросил приметливый художник, продолжая работать кистью.

— Я увлекся описанием леса и не объяснил сразу, что Ан-типово расположилось на берегу озера. Лодки у пристаней привязывались к специальным столбам, как в Венеции, и были у каждой семьи. Озеро именовалось Сижским, из-за того, наверно, что в нем водилось много сигов. Впрочем, и удочками, и вершами, и сетями вылавливали щук, судаков, лещей, окуней и всякую другую рыбу, включая сомов. Рассказывали, в былые времена с помощью загона в тесную заводь, баграми и крючьями добывали сомов весом в восемнадцать-двадцать пудов. Значит, больше трехсот килограммов. А щуки попадались полтора-два метра в длину.

— Да это уже не рыба, а крокодилы и гиппопотамы! — воскликнул художник, довольный оживленной беседой и, видимо, добившийся нужного ему выражения на лице позирующего артиста. — А где рассказ о фантастическом событии, случившемся с вами в юности?

— Я нарочно подробно рассказываю о природе, окружавшей деревню, в которой я жил. Чтобы, как в театре, приготовить до начала действия соответствующие декорации и установить свет на сцену. Однако не надо думать, что Антипово такая уж глухомань, сущий медвежий угол. По противоположной стороне озера проходил местный железнодорожный путь, через несколько километров он соединялся с основной магистралью поездов Москва — Бологое и дальше. Там была станция с почтой, магазином, милицейским пунктом и домиком егеря. Называлась станция Подозерье. В этом месте Сижское озеро достигает двенадцати километров в поперечнике.

К станции можно приплыть на обычной лодке. Тогда на моторках ездили только милиционеры и егеря. А наши мужики пользовались весельными лодками да еще долблеными челнами, чтобы, толкаясь шестом, заходить в маленькие речки и тайно охотиться на бобров. Если же требовалось доставить кого-нибудь побыстрей, нанимали грузовик, на котором обычно возили песок с карьера. За бутылку самогона шофер мчал желающих кружным путем, размытой петляющей дорогой, через леса и болота по старым гатям, да с такой скоростью и пренебрежением к бездонным трясинам, что гати стонали и трещали, а из-под бревен по обе стороны летела жидкая грязь.

Примерно в двух километрах от Антипова, на выдвинувшемся в озеро мысу оставались обгорелые постройки бывшего хутора, когда-то принадлежавшего родственникам нашей семьи по отцовской линии. В начале тридцатых годов их раскулачили, хотя они никогда не нанимали батраков, все делали своими руками. Жили, правда, не бедно, но и не жировали особенно. Все-таки всех забрали, почти все пропали — и мужчины, и женщины. Вернулся через несколько лет выкарабкавшийся каким-то образом дядька моего отца Савелий с женой и тремя сыновьями, уже взрослыми, если не считать, что самому младшему, Ване, стукнуло четырнадцать. А Савелий, мужик двужильный и упорный, был хромой от природы, колченогий. Хутор, или, как у нас говорили, выселки, построили еще деды из неохватных сосен, а под фундамент пошли валуны, оставленные, наверно, при оледенении. И стояли раньше посреди приозерного холма две большие избы — настоящие крестьянские дворцы с высоким крыльцом — теремом, с резными наличниками в узорах — солнцем, коловоротом, птицами, цветами и головами коней. Амбары, сараи, погреба были сделаны так же мощно, из таких же толстых стволов, да на столбах, чтобы не достали по ночам звери. Забор походил больше на частокол древнего городища, вместо калитки — ворота, скрипучие, здоровенные, прочные.