— Тоже ошиблись, батя, дорогой. Был я в разведке, попал в плен. Тяжело, конечно, пришлось. Но мне из лагеря для военнопленных бежать удалось с одним словаком. Тот словак меня к своим в горы привел, и я до конца войны в Карпатах партизанил. — Улыбается средний сын, одет в новую гимнастерку, в брюки штатские, чищеные ботинки, только всё в тень ближнего дерева норовит отступить и как-то загадочно глаза отводит. «Честный был всегда Кузя, никогда лукавить не умел, — соображает про себя Савелий. — Вот и боится, что я ему не поверю. А как не поверить, когда вот он, Кузьма, передо мной стоит». И все-таки странным показалось Савелию, что его заедают комары, а на Кузьму не садятся.

Вдруг заплакал старик, рванул на груди у себя парусиновую рубаху.

— А ты, Ваня? Как ты, сынок? Я приходил на станцию-то, своими глазами видел тебя, после того как всех партизан повесили. Разрешили немцы мне близко подойти. Долго я смотрел. Башмачка на одной ноге у тебя не оказалось, необутый был… Пальчик твой сквозь дырку в носке видал… Посинел пальчик от холода… Как же ты мог выжить? А?

— И со мной ошибка, — объяснил ему младшенький сын. — В отряде нашем парнишка был очень на меня похожий, как две капли. Думали, что мы с ним близнецы. Вот ему-то и не повезло. В окружение он попал. А я с командиром отряда и еще с одним опытным охотником Олсуфьевскими болотами ушел. Да к нашим передовым отрядам и пристал. Знаешь, где Олсуфьевские болота, батя?

— Как же, знаю. Слыхал, — отвечает Ване Савелий, а сам замечает, как неловко Ванюша голову-то набок клонит и пальцами врастопырку подергивает.

— Потом я воевал на Первом Белорусском фронте.

— Вот мы все трое перед тобой, Савелий Макарыч, — заключил солидно, как старший и офицер, Николай. — Как там маманя наша Дарья Максимовна? Она нас, поди, тоже не ждет? А мы списались, сговорились, встретились. Приехали поездом до станции и наняли шофера с карьера, чтобы он нас троих на ночь глядя подвез.

— Правильно сделали, ребятки мои золотые. То-то мать обрадуется. Она все глаза по вас выплакала. А вы… вот они… — Хотел их по очереди обнять и расцеловать, только смущение какое-то темное нашло на Савелия, не решился старик прикоснуться к своим сыновьям, словно застеснялся.

— А мы живы и здоровы. Иди, батя, вперед. Скажи мамане, что мы спешим с нею увидеться. Предупреди ее, чтобы она от радости не обомлела чего доброго.

— Иду, иду, сынки. А вы-то что же?

— Не бойся, мы за тобой. Никуда не денемся.

Из последних сил похромал Савелий по дороге к дому. Спешит, задыхается, да нет-нет и оглянется назад. А сыновья шагах в десяти за ним следуют, смеются, кивают ему. Ваня шишку с земли подобрал, идет подкидывает и ловит. «Ох. дела-то какие, — тревожится на ходу Савелий, — ребята сейчас в избу зайдут, а мне их и угостить нечем. Кроме хлеба и прошлогодней картошки в доме хоть шаром покати… Может, Дарья чего придумает… Может, у нее где-нибудь в заначке сала кусок да самогона полбутылки припрятано? Бабы народ запасливый…»

Усталый от быстрой ходьбы, взобрался Савелий на крутой мысок, прохромал между остатков бывшего хутора к своей одинокой избе, опять оглянулся: Господи, счастье-то какое! Идут сыновья, тоже на холм поднимаются, переговариваясь весело. Николай ему кивает, рукой показывает: заходи, батя, предупреди маманю… Подпрыгнуло сердце в груди Савелия от нестерпимой радости, последние сомнения рассеялись, ворвался он в дом, как буйный какой-нибудь или пьяный, и крикнул во весь голос:

— Дарья, вставай! Встречай сынов наших! Все трое живы остались. Списались между собою, съехались и к нам воз-вернулись. Я с ними всю дорогу от Антипова разговаривал… Слышишь? Уже к дому подходят…

— Ты что, Савелий? — шепотом спросила Дарья, сидя в одной рубахе из сурового полотна. Смотрела на него страшными скорбными глазами, а лунный свет падал на нее из оконца ярким снопом. Она продолжала сидеть неподвижно, и лицо ее было мертвенное.

— Да ты не сомневайся, Дарьюшка… Живы наши ребятки… Все из себя чистые, приодетые, о тебе спрашивали… Нет ли у нас хоть немного водочки и сальца, отметить встречу? Может, ты где и…

— Нет! — тонко и пронзительно оборвала его Дарья. — Замолчи, не терзай меня! Нет у нас сыновей, все убиты…

— Не веришь мне? — возмутился Савелий. — Ишь, упрямая баба… — Тут за дверью послышались ему голоса. «Сейчас войдут дети, а я еще не уговорил старуху…» — Не веришь? На, смотри! Вот они!

Савелий метнулся к двери и распахнул ее. А за дверью — никого! Рванулся во двор, встал посреди крутого мыса, глядит: везде пусто, только луна сияет так ярко, что каждая травинка, каждый листик видны отдельно. И летучие мыши в воздухе носятся. Все кругом точно молоком залито, и тишина стоит такая, что в ушах нежным серебром звенит — то ли от ужаса, то ли от комариного писка. Да еще улавливало ухо, как внизу, у берега, озеро слегка плещет.