Когда всю семью забирали, кто-то из пришлых комиссаров или конвоиров поджег хутор. Чудом уцелела одна изба; в ней и поселился, возвратившись, Савелий со своими. Разумеется, я ничего этого не видел, меня еще не было на свете. Рассказываю со слов матери и отца, кое-что услышал от бабушки. Моя семья жила в Антипове, Савелий оставался на выселках. Выживали в основном за счет озера да леса, ну еще огородишко кой-какой был. Началась война. Мужиков и взрослых парней призвали в армию, в том числе моего отца и старших сыновей Савелия — Николая с Кузьмой. Не взяли на фронт колченогого старика и его младшего сына Ваню, тому чуть сравнялось семнадцать. Скоро стала слышна канонада, бои приблизились к нашим местам.

Пришли в ноябре сорок первого года немцы, но вначале никого не трогали. Некого было трогать и грабить тоже нечего. Представители оккупационных войск находились за озером, на станции, там организовали комендатуру. А по близлежащим деревням раскатывали на подводах (иногда на мотоциклетках) латыши-полицаи. Эти были злобные, по воспоминаниям наших селян, хуже немцев. Норовили обидеть, избить — хоть женщину, хоть старика или ребенка. Отнимали последнее из еды или скудного крестьянского скарба. Месяца через два появились в наших местах партизаны. Не стану подробно останавливаться на тех давних событиях, не в этом состоит цель моего рассказа.

Прослышав о народных мстителях, ушел в партизанский отряд Ваня. Савелий и его жена Дарья просили сына остаться дома, несмотря на ходившие слухи, что парней и девушек могут насильно отправить в Германию. Ваня не послушался родителей, а спустя месяца четыре, небольшая группа партизан была окружена зондеркомандой и взята в плен. Бои тем временем усилились, наша армия наступала. Отходя к западу, немцы установили на станции два столба с перекладиной и повесили пленных. Погиб и Ваня. Смотреть на казнь партизан согнали жителей окрестных деревень, вынуждены были подчиниться и мои родственники из Антипова. А до отдаленного хутора полицаи не добрались. Савелий и Дарья узнали про казнь сына от моей будущей матери, которая была еще молодой девушкой.

С диким воплем Дарья упала навзничь и потеряла сознание. Еле привели несчастную мать в чувство. Но, ожив, она стала заговариваться, беспричинно смеяться или петь, то есть серьезно тронулась умом. Савелий сел в лодку и приплыл на станцию (льда уже не было), подошел к виселице, которую охраняли два автоматчика. Старик пытался объяснить, что он отец казненного. Наконец явился полицай и сказал что-то немцам. «Фатер?» — переспросил один из солдат и махнул рукой, разрешая приблизиться. Савелий долго всматривался в бледное, словно бы спящее лицо сына, потом обратил внимание, что на правой Ваниной ноге надет грязный опорок, а на левой обуви нет, только порванный, с присохшей грязью, носок. В дырку выглядывал посиневший палец. По старому порядку перекрестившись, Савелий потрогал ледяную ногу сына и, вытирая слезы, побрел к лодке. Через несколько дней, отогнав немцев артиллерийским огнем, пришли наши бойцы. Казненных партизан похоронили в братской могиле. Повторяю, все это рассказываю со слов родных, которые застали войну.

Савелий и Дарья продолжали жить в избе на выселках. Дарья опамятовалась, разум к ней вернулся, но она тяжело болела. Время от времени случались у нее сердечные приступы. Усилились они, когда поочередно, в сорок третьем и сорок четвертом годах, прислали «похоронки» на старших сыновей Николая и Кузьму. Совсем пала духом больная старуха.

— Когда же ваш рассказ доберется до фантастики? Что за чудо произошло? — опять спросил в паузе художник.

— Минуту потерпите. Я закончу историю, приключившуюся с моими родственниками. Иначе не все впереди будет связано. Перефразируя Шекспира: «прервется связь времен». Потеряв сыновей, старик Савелий неожиданно даже для своей жены стал с горя чудесить. Болтать непонятные слова, ни с того ни с сего хихикать, припевать да приплясывать, из-за чего прослыл дураковатым, чем-то вроде юродивого. В колхозе работал на подхвате, никакой ответственной работы делать не мог. А мой будущий отец, например, освоив на фронте вождение полуторки, стал механизатором: шофером и трактористом. Но… это в сторону. Опишу случившееся странное событие, несколько мистическое и жутковатое. Это по-прежнему не мои впечатления, а со слов старших. Так вот, после окончания войны минуло года два.

Будучи на станции с кем-то из селян, Савелий помогал грузить на подводу мешки с горохом и пшеном для столовой в рабочем поселке. Потом мужики наскребли на выпивку, сходили в магазин и основательно приложились. Закусона не оказалось, занюхали ржаной коркой и утерлись рукавом. Поговорили, пошутили, помыкались туда-сюда, глядят: уж ночь на дворе. Июль, тепло, комарья полно, а на небе луна, как круглый фонарь. Сели в чью-то лодку и погребли через Сижское озеро в Антипово. Приплыли, разошлись по домам спать. Звал кто-то и Савелия: постелят-де тебе в сарае, на сене. По рассвету пойдешь. А то с калечной ногой когда до своей избы дошкандыбаешь.

— Нет, — ответил Савелий, хоть и захмелевший, но бодрый. — Побреду я к своей старухе. Она у меня болезная, сердцем мается. Вдруг что-нибудь, не приведи Бог…

— Ну, как знаешь, — посмеялся пригласивший мужик. — Мое дело предложить, твое дело отказаться. Давай, будь здоров.

И пошел Савелий, хромая, вдоль озерного берега к себе на мысок, на выселки. Идет, бормочет, руками размахивает, сам себе фигу кажет, хихикает. В общем, если с ним такое бывало и на людях, то наедине с собой — чего стесняться. Однако слышит спустя полчаса, вроде бы мотор заурчал. «Никак черт кого-то на машине по ночам катает», — подумал старик, оглянулся и видит: остановился поодаль грузовик. И слезли из кузова трое, издали похоже — молодые парни. Смеются, балуются как бы от озорства. Помахали водителю и пошли по дороге в сторону Савелия. Грузовик тем временем развернулся да исчез в лесу. «Вот тебе раз, — удивился про себя старик. — Куда это их несет? В этом месте дорога, сколь не иди, только к моей избе и прибудет. Может, спутались?» Решил Савелий подождать парней, сказать им, что не туда повернули. К Антипову, мол, надо в противоположную сторону. И почувствовал неожиданно старик знобкий страх и непонятное волнение, связанное, как ни странно, с беспричинной радостью. И чем ближе подходили те трое, тем страшнее и одновременно радостнее становилось Савелию. И еще казалось ему — невиданно ярко, сильно и как-то уж совсем близко светила огромная луна. А когда трое приблизились, узнал старик своих убитых детей. Старший, Николай, в чистой рубашке, в хорошем городском пиджаке, в галифе офицерских и хромовых сапогах. «А, ну понятно… — припомнил Савелий. — Письмо от него было, что дали ему звание старшего лейтенанта. Незадолго до того, как его уб… Да вот же он! Жив, здоров, только через весь лоб шрам полосой… Видать, осколочное ранение…»

— Здравствуй, батя, — сказал Николай, улыбаясь. — Неужто не признал нас?

— А почему написали из твоей части, что ты геройски погиб при взятии города Кенигсберга? — робко спросил Савелий, невольно попятившись.

— Да это ошибка, батя. Ты не представляешь, какие ошибки бывают с «похоронками». Война-то мировая, миллионы людей воевали. Как тут полковым писарям не ошибиться… А я жив остался, только ранило серьезно, в госпитале лежал.

— Ох, счастье какое, Колюня, что ошибка вышла. Аты, Кузя, ведь писали пропал без вести где-то на Украине. Как же…