— Ребята, вы такие домашние, и не скажешь, что из силовых структур.

— А между тем, у них при себе пистолеты, — кивнул я на оперов. — И даже наручники.

— Не верится, — рассмеялась она.

— Игорь, покажи наручники, — велел я.

Палладьев достал их нехотя. Народу в кафе почти не было, но две девушки за близким столиком перестали есть. А почему бы мне не приколоться? Прикол — это юмор пополам с дурью.

— Игорь, покажи, надень на руку.

Капитан защелкнул на своей кисти один край наручников.

— Игорь, она не верит. Теперь на нее, и пусть ощутит.

Поколебавшись, капитан защелкнул второй край на изящной кисти женской руки. Инга глянула на меня. Я поразился ее глазам: блеск пропал, словно их присыпало пеплом. Я вскочил. Опера ничего не понимали. Майор пробурчал:

— Сергей, издеваешься над девушкой…

— Практикантка моя, — объяснил я свое право на издевательство.

Палладьев хотел наручники отомкнуть, но я остановил его словами, обращенными вроде бы не к нему:

— Инга Никитична Зубилова, вы арестованы.

Может стать тише там, где и было тихо? Окоемным взглядом я видел все три лица одновременно: у оперативников недоумение, у Инги окаменелость. И ненужно отметил — разумеется, краем сознания, — что окаменелость придала ее чертам прямо-таки классическую красоту. Но Инга эту окаменелость попробовала стряхнуть.

— Сергей Георгиевич, неуместная шутка…

Майор кивнул: ага, неуместная. Палладьев выдавил что-то вроде вздоха: да, шутка. Мне бы надо уточнить, что это не шутка, а прикол. Но я сообщил другое:

— Гражданка Зубилова, это не шутка. Сейчас мы осмотрим все помещения кафе.

— А если не шутка, то где санкция! — взорвалась она мгновенно красным жаром.

Злость смахнула красоту лица, словно его ошпарили кипятком. В моей голове отложилась мысль для будущего дневника: злой человек красивым быть не может.

Мы пошли странным караваном. Мойка, плита, котлы, посуда… Кладовка продуктовая… Шли, пока не уперлись в дверь, обитую светлой жестью. Я спросил, видимо, у повара:

— А здесь что?

— Подсобка.

— Откройте.

— Ключ у Инги Никитичны.

Она не шелохнулась. Видимо, нужно снять наручники, но я опасался: незнакомое помещение, неясная ситуация, неведомый характер задержанной, крепко утрамбованный повар. Майор положение уяснил и принес с кухни ломик. Недовольно крякнув, дверь распахнулась…

Полуподвальное большое помещение, в котором…

Но сперва мы ничего не увидели, кроме женской фигуры, вскочившей со стула, будто ее подкинули звуки ломаемых запоров.

— Роголенкова Ирэн! — обрадовался Палладьев, как родной сестре.

— А это что? — майор показал на компактный агрегат, смахивающий на сильно увеличенную мясорубку.

— Ручная штамповальная машинка, — догадался я.

— Роголенкова пуговицы шлепала, — подтвердил мою догадку майор…

Я пожалел, что принял пива. Сил не было. Работы нам хватило до глубокой ночи. Ездил за санкциями на обыски в кафе и в квартире Инги Зубиловой. А изъятия? Штамповального пресса, множества банок с порошком белого цвета, посуды, каких-то пробирок, фольги, пластиковых пакетиков… Осмотр кафе, опрос сотрудников… И бесчисленные протоколы.

Инга давать показания отказалась. Роголенкова заявила прямо, что если Инга заговорит, то и она расколется. Нужны ли их признания, если вещественные доказательства вывозили на грузовике?

30

Ночь я спал как усыпленный; утром вскочил как уколотый, бежал в РУВД как укушенный. Там в раздельных камерах изолятора временного содержания ждали меня две женщины. Оказалось, не ждали. Видимо, раздумывали, что говорить и как.

Я считаюсь психологом и поэтому въедливым допросчиком. Но была неожиданная препона тоже психологического характера. Оказывается, есть разница между допросом незнакомого человека и хорошо знакомого. Я поймал себя на том, что вроде бы стесняюсь допрашивать Ингу. И даже мелькнула непродуктивная мысль передать дело другому следователю.

Мы с майором в его кабинете пили кофе. Где он только достал такую горечь без единой молекулы аромата? Но оно давило ту усталость, которую не сумела снять ночь. По усам, раздраженно вздыбленным, я видел, что Леденцов на меня затаил нечто черное — вроде его кофе. Он это черное выплеснул:

— Сергей, не знал, что можешь темнить. Как же работать вместе?

— Боря, клянусь Уголовным кодексом, что сам ничего не знал.

— Ага, пришел в кафе и надел наручники…

Я заерзал. Как объяснить майору возникновение моей догадки, если себе объяснить не могу? С чего начать: с мистики, с психоанализа, с логики?