Сколько часов, а может быть и дней, я находился во мраке отключившегося разума, неизвестно, но, придя в себя, я не увидел ничего. Перед моими глазами стоял непроглядный мрак! Вернувшаяся вместе с сознанием боль говорила о том, что я все еще живой. Я попытался пошевелить сначала ногой, потом рукой, и пришедшие ощущения поразили меня. Я лежал на какой-то поверхности! Скафандр не позволял определить степень твердости этой поверхности, но то, что я лежу, а не лечу в безвоздушном пространстве, было совершенно очевидно. Саднящая боль в правом боку обжигающе расползалась по всему телу. Страшный удар, нанесенный мне, по всей видимости, обломком корабля, не повредил гибкий скафандр, но несколько ребер мне сломал точно. Машинально проведя рукой по защитному стеклу шлема, я вдруг увидел тусклый свет. Счастливая догадка пронзила меня: мое «забрало» покрывает лишь плотный слой неведомой грязи или пыли. Я принялся яростно счищать ее.

Уже через полминуты я стоял на ногах и рассматривал мир, в котором неведомо как оказался. И мир этот виделся мне абсолютно безжизненным. В тот миг я и не догадывался, насколько верными окажутся мои ощущения! Доколь хватало глаза, во все стороны — от горизонта до горизонта — простиралась пустыня, покрытая то ли белым песком, то ли белесой пылью. В неверном, мертвенно-бледном свете это невозможно было определить. Откуда лился свет, было непонятно: над моей головой простирался абсолютно черный небосвод. Небосвод, на котором не было ни единой звезды! «Такого не может быть!» — мелькнуло в моей голове. Но это была данность, опровергнуть которую я не мог.

Вспомнив о почтальонской сумке, я схватился за нее. Наипрочнейший красный материал сумки не выдержал удара, и передний ее край был полностью разорван. Письма, которые я должен был доставить адресатам, бесследно затерялись в открытом космосе! Превозмогая жгучую боль в боку, я снял сумку с плеча и стал ее вытряхивать. Зачем я это сделал? Не знаю! Ведь сумка была повреждена так, что в ней вряд ли мог сохраниться хоть клочок бумаги. Но бывают моменты в нашей жизни, дочка, особенно в минуты опасности или отчаяния, когда мы действуем как бы не по своей воле, а по едва ощутимой подсказке, пришедшей откуда-то свыше. Такие вещи необъяснимы, но они реально существуют… Я не поверил своим глазам, но из разорванных недр непременного атрибута почтальона выпал конверт. Секунда — и он уже лежал в пыли, тут же начавшей неспешно скрывать его. Отбросив в сторону сумку, я торопливо подобрал конверт. Это был тот самый конверт, про который я рассказывал тебе, дочка! Совершенно непостижимым образом он оказался неповрежденным, и на нем прекрасно сохранились и бесхитростный детский рисунок, и откровенная строчка под ним.

Я убрал конверт в нагрудный карман скафандра. В тот момент я и не думал, что мне представится возможность доставить его по назначению. Я знал лишь одно: необходимо как-то выбираться из безжизненной пустыни, окутывавшей меня, словно саван. Но для того чтобы хоть куда-то выбраться, необходимо знать, хотя бы приблизительно, где ты находишься. А об этом я и не догадывался. Притяжение здесь было похоже на земное. Во всяком случае, движения мои были не тяжелей, но и не легче, чем на Земле. Так где я?

На левом рукаве скафандра любого космонавта существует шкала приборов, показывающая состояние среды, в которой он находится, и его местоположение относительно ближайшей, самой яркой звезды. Глянув на нее, я похолодел и даже на миг перестал чувствовать саднящую боль в правом боку. Все показатели обозначались одной единственной цифрой — нулем! Получалось, что я нахожусь… НИГДЕ! Здесь нет ни атмосферы, ни пространства, ни самого времени. Ничего! Абсолютная пустота и нежить. Но как же пыль у меня под ногами?.. Я отказывался понимать что-либо.

В правом углу стекла моего скафандра замигал ненавязчивый огонек канареечного цвета. Это означало лишь одно — воздушной смеси в баллонах скафандра осталось не более чем на десять часов. Десять часов! Именно такой короткий срок мне отпущен на жизнь и на попытку выбраться к людям. Начинавшие было пробуждаться чувства голода и жажды мгновенно куда-то исчезли, словно не хотели мешать рассудку в последние отпущенные часы.

Я принял решение идти, идти куда-нибудь, так как здесь не было направлений, а оставаться на месте я не мог. Уж лучше умереть в пути, чем безвольно ждать кончины, сидя или лежа на спине. Шаги мне давались нелегко: сломанные ребра делали болезненным каждое движение. Время шло, а мрачный пейзаж совершенно не менялся: все та же плоская, будто теннисный корт пустыня и беззвездное небо над головой. Мне казалось, что я просто топчусь на месте. Я иногда оборачивался, чтобы убедиться в том, что иду, но и за моей спиной ничего не менялось, а следы, оставляемые мной в мертвой пыли, сразу затягивались, будто неведомый мне мир старался тут же уничтожить любые изменения, вносимые в него. Я и не подозревал в тот миг, что данное сравнение очень близко к истине.

Время, которое я потратил на путь, неизвестно, как и неизвестно расстояние, преодоленное мною. Потому как нет тут ни того, ни другого! Могу предположить только, что шел я около восьми часов — лампочка, возвещавшая о том, что воздушная смесь заканчивается, сначала перестала мигать, потом ее желтый цвет стал более насыщенным; вскоре в нем появился розовый оттенок, и вот теперь лампочка горела ярким алым цветом. Дышать, а значит, и идти становилось все труднее и труднее. Я, как рыба, выкинутая из воды, широко открытым ртом заглатывал остатки воздуха; ноги стали ватными и непослушными. Я опустился на колени, понимая, что часы мои сочтены. Говорят, что перед смертью вся жизнь человека пролетает перед его мысленным взором. Ничего подобного! Я видел лишь свою маленькую дочку, мою Катеньку. И чудовищная боль от осознания того, что я больше никогда не увижу ее, рвала на куски мое сердце.

Теряя силы, я лег на спину. Все-таки придется умереть на спине! Проклятая пыль тут же начала засыпать стекло скафандра. Мертвенный свет готов уже был навсегда закрыться для меня, как вдруг кто-то резким движением смахнул всепоглощающую пыль. Перед моим затухающим взором предстало нечто: на меня смотрели два огромных миндалевидных, антрацитового цвета глаза. Глаза были так близко к стеклу скафандра, что я не видел ничего, кроме них. Внезапно я почувствовал, что в моем мозгу кто-то пытается копошиться. Очень аккуратно и ненавязчиво, как умелый, желающий не навредить гипнотизер.