— А про человечество ты не думал, гад? Не про тех, кто сгинет через лет триста-четыреста, а про тех, кто мог бы жить и через пять тысяч лет?

Рокса дернулся было, но взял себя в руки. Длинно сплюнул и утер губы.

— Ты мне высокие слова не говори, герой. Те, кто умер, — их уже нет, и я их не знаю. А те, кто будет после нас, — их еще нет. Какое мне дело до того, чего нет? Так что человечество — это те, кто сейчас и здесь. Те, кого я знаю. Кого я помню. А ты их хочешь убить. Я лучше всю жизнь — сколько мне осталось — от «мешков» бегать буду, понял, герой?

Он отшагнул назад, в зыбкую тень прохода.

— Так что для меня что ты, герой, что «мешок». Только «мешки» я убиваю, а тебя — не могу. Ты же все-таки человек. Я поэтому и вернулся, чтобы убедиться, что вы живы. Помирайте своей смертью. Прощай. И ты, Мотин, тоже прощай! — крикнул Рокса и подтолкнул Гайку.

Гоша завыл, затряс решетку, но они уже уходили, уходили безвозвратно, таяли в сумраке коридора, и не было такой силы — Гоша знал это, — которая заставила бы их вернуться.

22.

Гоша отпрянул от двери, словно его дернуло током, заметался, закружился по залу, пиная металлический хлам. А на Мотина, наоборот, навалилась апатия. Он отошел на несколько шагов в сторону и уселся под высокой стеной из переплетенных металлических и резиновых рук и ног, трубок, мятых голов и корпусов, такой несуразный, потерянный, НЕНУЖНЫЙ ЗДЕСЬ.

— Ну что, — произнес Мотин без торжества, — видишь? Не один я такой, когда говорил, что не нужно вмешиваться.

— Вижу, что много вас, — ответил Гоша, остервенело поддев пустую черепную коробку кибера. Коробка улетела далеко, ударилась о завал и загремела по полу. Вот и поговорили.

Несколько минут так и было: Мотин тихо сидел, а Гоша метался, кидался на стены, даже убежал опять к заваленному лазу, сунулся туда снова — словно за эти минуту каменная пробка вдруг исчезла.

Потом, немного успокоившись, вернулся к Мотину.

— Ну, — спросил требовательно, — что думаешь?

— Думаю, что случится быстрее: мы умрем без воды и еды, или вначале съедим друг друга, — исподлобья глядя на Гошу, попытался тихо пошутить Мотин. Сказал он это преувеличенно четко и негромко выговаривая слова — чтобы не дай бог дрогнул голос, проскочили истерические нотки. Мотин понимал, что ситуация безнадежна. Это только в кино в последний момент может примчаться кавалерия и всех спасти, а вот в жизни если амба наступает, то уже точно и без кавалерии. Но вот ведь какое дело: теперь — именно теперь — ему не хотелось ныть и обвинять. Да, Гоша был виноват, что втравил его в эту историю — и тем не менее… Порезал бы дома палец — простонал бы, пошипел. А сейчас Мотину не хотелось показывать свою слабость. Какой смысл портить истерикой последние часы?

— Типун тебе на мясистый отросток, — пробормотал Гоша. Задрав голову, он попытался рассмотреть, что там на темном потолке. — Воздуху нас не закончится, даже если бы эти уроды задраили оконце намертво: все равно тут должна быть какая-то вентиляция. Так что скорее всего, мы будем жить достаточно долго, хотя и не совсем счастливо — если только не научимся варить вот этот суповой набор, — кивнул он на залежи роботов. — Черт, неужели там никакой дыры нет?

Мотин механически посмотрел вверх и, конечно, ничего не увидел, кроме вяло клубящейся тьмы.

— Знаешь, они ведь не зря нас именно здесь оставили. Значит, знали, что других выходов нет. В их ситуации нужно было действовать наверняка.

— Шкурники, — процедил Гоша, сплевывая. — Только о себе и думают. А то, что мир летит в тартарары, — это их не касается.

— А ты не думал, что мир — не это вот подземелье, не город, не планета и даже не вселенная с триллионами звезд, триллионами существ и триллионами лет? Мир — это только то, что внутри нас. Даже не нас, людей, а конкретно меня одного. Потому что если умру я, исчезнут все галактики, все измерения, все времена — и даже это вонючее подземелье. И какая мне разница, что на самом деле все наоборот, что это я вычитаюсь из мира? Можно разводить какую угодно философию, Гоша, можно создавать любые конструкции мироздания, но по большому счету мир — это то, что внутри нас. Нет меня — нет мира. Зачем мне мир, в котором нет меня? Так что я их не оправдываю, но понимаю. Что толку их судить? Вот ты бы смог поступить, как они? Если бы на их месте очутился, а?

— Смог, — крепко сказал Гоша. Как гвоздь вбил. — Смог. Я и на своем смогу, если надо будет, понял?

— Понял, Гоша, понял… Только знаешь… Иногда намного легче свою жизнь отдать, чем чужой пожертвовать. Мне кажется, Рокса это прекрасно понимает.

Гоша хотел что-то влёт ответить, но словно подавился фразой — и промолчал. Такое с Гошей редко бывало, чтобы последнее слово оставалось не за ним. Потоптавшись, Гоша крякнул и сел рядом с Мотиным. Сейчас, пока не хотелось есть, пока тускло светила лампа над дверью, безнадежность еще только плескалась у ног, как темная вода при начинающемся приливе. Уже начинающемся.

— Свинство, — вяло сказал Гоша. Просто так сказал — не нравилась ему тишина. Тишина давила. Гоша стал выбивать каблуком какой-то смутно знакомый бравурный ритм.

— Подожди… — сказал Мотин, с интересом посмотрев на Гошу. Потом вскочил и, щурясь, забегал вдоль завала, всматриваясь в металлический хаос.

— Что, уже проголодался, родимый?

— Ты ученый или на печке сидишь? — прикрикнул Мотин на Гошу. — Рокса говорил, что сломавшихся роботов просто выбрасывали, понял? Не чинили, не переделывали, а выбрасывали, понял? — Он ухватился за торчащие из верхнего ряда руки и повис, пытаясь свалить робота вниз.