Гена закашлялся, подавившись первым глотком.

— А нужно было остаться и разбудить тебя? Говорю же, я работал большую часть ночи, — воинственно отозвался он, краснея от гнева.

Супруга хитро прищурилась, разглядывая его помятую физиономию. Казалось, она видела его насквозь. Это дурная манера сверлить людей глазами, словно просвечивают рентгеном, всегда заставляла Гену чувствовать себя нашкодившим котёнком.

— Кто на сей раз? — усмехнулась жена. — Певичка, актриса, просто очередная бездарность?

— Понятия не имею, о чём ты, — Самойленко уткнулся носом в монитор, просматривая анкету кандидата в команду Марка.

— Надеюсь, она хотя бы совершеннолетняя? — в голосе Полины звучал вежливый интерес.

— Не сомневайся, — буркнул Гена, впившись зубами в пышный блин (тьху ты, панкейк) со свежими ягодами.

— Да как же мне не сомневаться, милый? С возрастом ты становишься всё менее осторожным, — не унималась жена.

— Слушай, дорогуша, а не пошла бы ты, — привычно проворчал он, не испытывая ни малейших угрызений совести от того, что только что нахамил женщине.

В кухню вбежали двое разновозрастных ребятишек: старшему сыну Даниилу исполнилось 12 лет, а младший Максим четыре месяца назад отпраздновал свой первый день рождения. Подобно разнокалиберным торнадо, они пронеслись вдоль кухонного острова, едва не опрокинув вазу с фрезиями.

— Мам, а можно сначала мороженое? — заныл старший, таращась на холодильник.

— Сначала полезная еда, потом десерт, — привычно парировала Полина, но в её голосе слышалась улыбка.

За столом завязалась обычная утренняя перепалка: дети гримасничали, бросались друг в друга ягодами и кусочками натурального мармелада.

Следовало ожидать, что малыш будет во всём брать пример с брата, раньше заговорит, проявит чудеса сознательности, подражая своему кумиру. Однако ситуация вышла обратной: это старший сын скатился до уровня годовалого бутуза, гукал и улюлюкал, высовывая язык и кривляясь на манер плохо воспитанной макаки.

Гена жадно поглощал пышный омлет, заедал его блинами и постоянно перебирал в мыслях телефонный разговор с Марком.

Супругу всецело поглотил процесс воспитания. Она то и дело сыпала замечаниями в адрес Данила, поправляя то его осанку, то манеру держать столовые приборы, то процесс пережёвывания. Упрёки сыпались из неё, как крупа из порванного мешка.

— Кстати, — Полина отпила кофе, — может, в эти выходные сходим всей семьёй в новый ресторан?

— Без меня, — без всякого сожаления уклонился от участия Гена, отложив ноутбук. — В среду я улетаю в Иркутск.

— Какая неожиданность, — холодно рассмеялась жена. — А мы уж думали, ты выдержишь хотя бы неделю скучной семейной жизни.

Гена смолчал.

Прислуга, словно тени, скользила между родственниками, подливая кофе и соки, меняя тарелки, собирая грязные приборы. Кухня жила своей жизнью: шипела сковорода, булькало молоко, звенел хрусталь. И над всем этим царил аромат — чарующий утренний аромат дома, где всё устроено для счастья его обитателей. Вот только обитатели счастливы не были.

В кабинете, где воздух вибрировал от напряжения и энергии, массивный стол словно вздымался над морем деловых бумаг, как палуба корабля в шторм. Его столешница, полированная до зеркального блеска, отражала не только свет старинной люстры, но и отблески решимости в глазах хозяина.

Стены цвета бургундского вина пульсировали жизнью: сюрреалистичный пейзаж на одной из картин будто бы оживал, когда солнце достигало определённого угла, а загадочный портрет в цилиндре менял выражение лица в зависимости от настроения владельца кабинета.

На столе современные гаджеты жили своей жизнью: телефон мерцал, как пульт управления космической станцией, а ноутбук поглощал и выплевывал потоки информации. Часы отсчитывали секунды с неторопливой важностью метронома.

Гена Самойленко вёл свои бизнес-сражения. Его пальцы летали по клавиатуре, голос то поднимался до командного рыка, то опускался до шёпота важных переговоров.

Ближе к вечеру в дверь постучали, и не дожидаясь приглашения, в кабинет впорхнула Полина. Гена бросил на супругу изучающий взгляд и в раздражении отвернулся.

Когда-то её называли прекраснейшей из женщин, и даже сейчас, спустя пятнадцать лет, в ней угадывалась та ослепительная красота, что повергала мужчин в трепет. Но время, словно искусный художник, добавило в её портрет новые штрихи.

Её золотые волосы были по-прежнему великолепны, но в них проглядывали нити платины. Черты лица остались такими же точёными, зато в уголках губ затаилась горькая складка, а в глазах поселилась усталость. Её осанка казалась всё такой же безупречной, но в походке появилась едва заметная тяжесть.