Амина зажмурилась, словно мечтая спрятаться от разговора, но потом всё же рискнула в него ввязаться:

— У нас в стране запрещена эвтаназия.

— Да, просто так отказаться от лечения человека в коме нельзя. Процесс регулируется строгими правилами. Вначале назначается опекун, а для этого нам придётся признать его недееспособным. Но ещё раньше мы должны будем добиться созыва консилиума врачей, который проведет полное обследование и вынесет заключение о его состоянии. В случае плохих прогнозов, ты, как опекун, сможешь принять решение о прекращении лечения.

Поверь, если хоть один из докторов скажет, что у твоего мужа есть шанс на выздоровление, я заберу свои слова обратно.

Мин, год в коме — это очень долго. Оптимистичные прогнозы даются, когда пациент выходит из этого состояния через две-четыре недели. Далее кома признаётся хронической.

Ты говорила с врачом о том, возможно ли полное восстановление для твоего мужа?

— Говорила, — вяло согласилась Амина. — Он сказал, что, чем дольше длится кома, тем меньше шансов на полноценное восстановление. За это время у него развились пролежни третьей степени и началась атрофия мышц из-за длительного бездействия.

Даже если он выйдет из комы, восстановление будет крайне сложным. Возможно, он никогда не вернется к прежнему состоянию. Якобы они уже видят признаки необратимых изменений в височной доле мозга.

— Что это значит?

— Память, вероятно, будет нарушена. Возможно развитие амнезии, особенно ретроградной — он может забыть всё, что было до травмы. Двигательные функции… Скорее всего, потребуется помощь для самых простых действий — сидеть, стоять, ходить. И это при лучшем раскладе.

— А что с его здоровьем?

— Физические последствия неизбежны. Пролежни, мышечная атрофия, постоянные головные боли. Возможно развитие частичных параличей. У него уже появились эти, как их, контрактуры в суставах из-за длительного обездвиживания. И это не говоря о психологических проблемах — посттравматическом стрессовом расстройстве, депрессии.

— Врач сказал, сколько времени это займет?

— Если восстановление начнется… То это будут годы. Месяцы только на то, чтобы научиться сидеть. Годы на то, чтобы хотя бы частично восстановить речь. И это при условии постоянной реабилитации и поддержки. Врач что-то рассказывал о синдроме запертого человека — эту часть я вообще не поняла.

— И каковы его шансы?

— Честно? Шансы на полное восстановление минимальны. Только 5 % пациентов с подобными травмами возвращаются к самостоятельной жизни. У 40 % развивается вегетативное состояние. Остальные остаются тяжелыми инвалидами.

— И ты намерена взвалить на себя ещё одного тяжёлого больного?

Амина продолжала рассуждать вслух, игнорируя вопрос:

— Он может остаться зависимым от посторонней помощи на всю жизнь. К тому же, он может не вспомнить ни меня, ни сына. Этот путь может оказаться бесконечным. А ещё в любой момент его состояние может ухудшиться из-за осложнений — сепсиса, пневмонии, тромбоза, новых инсультов.

— Мина, ответь на мой вопрос, — Гена поднял её лицо за подбородок и вынудил смотреть в глаза. — Ты готова стать сиделкой ещё и для мужа?

Ноздри её широко раздувались, губы дрожали. Она легко могла представить свою дальнейшую жизнь среди гор пахнущего мочой белья. Состояние мамы будет только ухудшаться, их с сыном спальню займет прикованный к постели муж, ради которого придётся нанять сиделку, потому что сама она будет вынуждена работать сутками, чтобы обеспечить больных едой и лекарствами. И в этой атмосфере непрекращающегося ада будет расти их сын. Наблюдать за полоумной старухой и немощным отцом.

Она заскрипела зубами.

— Нет, я не готова. Я не выдержу больше.

Она попыталась встать, но Гена удержал её за плечи.

— Тогда позволь мне начать действовать. Я подам от твоего имени запрос на созыв консилиума, найду самого лучшего адвоката по вопросам медицинского права и озадачу его сбором документов на установление опеки.

— У меня нет на это денег, — пробовала возразить она, услышав об адвокате.

— Я знаю. Пришли мне вечером банковскую выписку по ипотеке, я хочу знать сумму долга.

— Ген, — она выпрямилась, удерживая вес тела на руках, с твердым намерением положить конец этим дурацким шуткам.

— Амин, — в тон ей ответил Самойленко, — не начинай.

Амина вошла в палату интенсивной терапии. Первым делом бросила взгляд на монитор, следящий за дыханием пациента — единственная живая весточка от мужа. Стерильные стены без плинтусов плавно переходили в пол, а воздух, очищенный фильтрами, едва уловимо пах озоном.

Кровать-трансформер, словно механический стражник, поддерживала неподвижное тело. В углу притаился аппарат ИВЛ, рядом — шприцевые насосы, отсчитывающие спасительные капли лекарств. Электрический аспиратор ждал своего часа в тишине.