Образовался внутримозговой отек. Он быстро растет... Слишком быстро.

Он долго произносил это последнее слово. Слишком. Четыре буквы, которые меняли все. Люси чувствовала, что Николя вот-вот сломается. Он был бледен.

— Вам придется снова оперировать? — спросила она. Вы это хотите сказать?

— К сожалению, операция невозможна. Отек не локализован, как кровоизлияние. Он вызван скоплением воды внутри клеток головного мозга, что приводит к увеличению объема мозга во всех частях кости, которая, как вы знаете, не растягивается. Мы ввели миссис Спик препараты для снижения внутричерепного давления, но пока никаких улучшений нет, отек продолжает развиваться. Возможно, мы имеем дело с так называемой рефрактерной внутричерепной гипертензией.

Николя в этот момент пришла в голову нелепая мысль.

Он подумал, что врач слишком молод, чтобы понимать, о чем говорит. Что никто не становится нейрохирургом, не имея седых волос и глубоких морщин на лице. Это был кошмар.
– Ребенок...
– — пролепетал он.

— Я предпочитаю выслушать акушера, который будет проводить обследование, но плод жив. Его сердце бьется регулярно, плацента цела и на месте...

Люси положила руку на спину коллеги и слабо улыбнулась. Это был крошечный клочок голубого неба посреди бури.

— Я не хочу давать вам ложных надежд, это было бы нечестно, — уточнил специалист, глядя на Люси. Честно говоря, все плохо. Следующие сорок восемь часов будут решающими. Миссис Спик сейчас находится в нейрохирургическом отделении интенсивной терапии, в искусственной коме, чтобы как можно меньше нагружать мозг. Реаниматолог и его команда взяли на себя ее лечение. Ее жизненные функции будут постоянно контролироваться, и, поверьте, они сделают все, что в их силах, чтобы спасти ее и вашего ребенка.

— Мы можем ее увидеть? — осмелилась спросить Люси.

Хирург приоткрыл распавшуюся дверь за собой, уже готов уйти.

— Нет, извините, для этого еще слишком рано... Послушайте, сорок восемь часов — это долго. Вам лучше пойти домой и отдохнуть. Если что-нибудь произойдет, вам сразу же сообщат.

Николя покачал головой.

— Ни в коем случае. Я останусь.

Специалист кивнул в знак понимания, бросил на них последний взгляд, на этот раз с оттенком сострадания, и исчез. Несмотря на присутствие Люси, Николя чувствовал себя на краю пропасти, готовым сорваться.

Ему хотелось поговорить еще, узнать больше о том, что произошло, о том, что их ждет. Слишком много неизвестного оставалось. Он вернулся на свое место.

— Я не хочу, чтобы они умерли. Если на этой Земле есть чертов Бог, пожалуйста, помогите им выжить. Обоим.

— Это ужасно... А врачи не могут ошибаться? Я имею в виду, мозг не может просто так перестать отекать?

Комиссар Максим Джеко прислонился к стене своего кабинета на шестом этаже дома № 36 по улице Бастион.

Он поглаживал свой черный галстук — слишком широкий, слишком уродливый — тик, который Шарко знал наизусть и который проявлялся каждый раз, когда шеф криминальной полиции должен был принять серьезное решение. — Нет. Одра была доставлена в больницу шестнадцать часов назад, и их диагноз тревожен.

Я слышал, как они говорили. Какие слова они использовали. Обычно они говорят довольно расплывчато, но сейчас… Думаю, они готовят Николя к худшему.

— Какая хрень!

Жеко налил себе кофе из термоса. Он предложил Шарко, который был перенапряжен: в его венах, вероятно, было больше кофеина, чем крови.

— Я так понял, что твоя беседа с ребятами из IGPN прошла не очень хорошо.

— Неудивительно. Я еще не успел перевести дух, а они уже набросились на меня. Я даже не зашел домой, чтобы освежиться, не видел своих детей...

— Все было бы быстро улажено, если бы машинист поезда что-нибудь заметил. Но, судя по всему, этот придурок не смотрит на дорогу. Ты мне скажешь, что они там в кабине делают, черт возьми?

Начальник устроился в кресле, подняв сиденье до максимума, чтобы выглядеть выше, но его ноги едва касались пола.

Подбородком он пригласил своего подчиненного сделать то же самое.

— По-моему, нам придется неслаковать неделю, пока они докажут самоубийство и убедятся, что ты не причастен к тому, что случилось с Одрой. Но, черт возьми, Шарко, беременная женщина на пятом месяце не должна была там находиться.

— Она не участвовала в операции, осталась в машине.

— Может, но ей там не место. В любом случае, я думаю, ты знаешь, что означает такое расследование...

— Не надо мне это.