Она шла куда глаза глядят. Она привыкла много ходить и часто совершала долгие прогулки даже после уроков танца. Решительно, Князев был прав: тело надо изнурять.

Но ходьбы ей в это утро было недостаточно. Тогда она попыталась отвлечься, думать о другом, о Верзини, который снова оказал ей услугу, как делал это уже несколько лет. Быть может, в память об отце маленького Пьера? Но они никогда о нем не говорили, и Верзини не знал, что с ним сталось. Она однажды задала ему вопрос. «Он был отпетый малый», - просто сказал Верзиини. Ей помнился дом Верзини в Сен-Ле-ла-Форе, на улице Эрмитаж, где она жила с отцом маленького Пьера. Там часто бывала женщина, которую все называли «мадам Жуан», ровесница Верзини. Она всегда была очень мила и поддерживала ее, когда она начала брать уроки танца.

Однажды она случайно подслушала разговор между Верзини и отцом маленького Пьера. Они говорили о мадам Жуан. У нее, говорил Верзини, была очень бурная жизнь, ведь ее первый муж, а потом деверь были убиты. Сведение счетов. И Верзини, чтобы оказать услугу мадам Жуан, купил ей дом в Сен-Ле-ла-Форе на улице Эрмитаж, раньше принадлежавший ее первому мужу. Такие подробности более или менее сохранились у нее в памяти.

Она прожила с отцом маленького Пьера несколько месяцев. Он часто отсутствовал, а потом просто исчез. Он мало значил для нее.

С тех пор как она начала брать уроки танца, первые годы ее жизни стерлись, как дурной черновик. Ей казалось, что она родилась во второй раз. Или, вернее, именно тогда по-настоящему родилась.

Было десять часов утра, и снова шел снег. Легкие снежинки, почти капли дождя. Ей было холодно, и все тело ломило. Надо «развязать узлы», как говорил Князев. И она решила пойти к Поле Юберсен. Та одна могла принести ей облегчение. Она ложилась на кровать, Пола Юберсен ласкала ее, и ее пальцы останавливались в нужных местах с точностью акупунктуры. Губы касались ее губ, ее тела, еще нежнее, чем пальцы. Мало-помалу узлы развязывались, даже без боли, которую она испытывала в начале занятий танцем. Ей случалось пропускать уроки, и она оказывалась с ней на этой кровати. И тогда она плыла по течению, закрыв глаза.

Она села в метро и дважды делала пересадку. Ждать поездов приходилось долго, и ей было трудно успокоить своей нетерпение. Она знала, что в этот час Пола Юберсен будет дома. Да она и дала ей ключ от своей квартиры, на случай, если ей вздумается прийти без предупреждения.

Она вышла на станции «Георг V» и пошла по проспекту, нервничая все сильнее. Вошла в дом в начале улицы Кантен-Бошар. Пола Юберсен вставала очень поздно и, возможно, еще не проснулась. Она пересекла прихожую и, когда вошла в гостиную, заметила на большим диване мужское пальто. Пола Юберсен наверняка была не одна в своей спальне, и ей не хотелось застать ее врасплох. Эта квартира производила впечатление тесной: прихожая, гостиная окнами на улицу и длинный коридор, ведущий в спальню. Но через маленькую дверцу, сливавшуюся со стеной с другой стороны, можно было попасть в анфиладу комнат вдоль еще одного коридора; большинство этих комнат были пусты, или в них стояли только очень низкие диваны. Она пошла этим путем, открыла последнюю дверь справа и оказалась в большой ванной комнате, примыкавшей к спальне Полы Юберсен. Свет горел, дверь в спальню была распахнута настежь.

Она разделась и накинула халат, один из тех, что всегда надевала после спектакля: она забыла его здесь. Вошла в спальню. На кровати лежал мужчина, которого она сразу узнала, они однажды репетировали вместе дуэт в студии Вакер, его звали Жорж Старасс. Когда она танцевала с ним, у нее было чувство, какого она никогда не испытывала ни с одним из своих партнеров, как будто это соприкосновение было более интимно, чем простой экзерсис, ей даже хотелось его продлить.

Теперь они были вдвоем в спальне, и через несколько мгновений ее вновь охватило это чувство, как в тот день в студии Вакер, будто она танцевала с ним в том же ритме, в полной гармонии… Сполохи становились все ярче, промежутки между ними все короче. Каждый раз она испытывала головокружение, усиливавшееся до бесконечности.

***

В полдень того дня нам надо было забрать Пьера из школы Дитерлен. Я попросил Овина подвезти меня на машине, потому что шел снег. Я хотел, чтобы Пьер не сидел в группе продленного дня, где ему приходилось оставаться каждый день. Был ли это мой опыт пансиона в горах, когда снег шел с ноября и мы на перемене укрывались под навесом, выйдя из столовой с пустыми желудками? Я пытался убедить балерину избавить Пьера от группы продленного дня, особенно зимой, но она смотрела на меня как-то странно. Судя по всему, она не понимала моих переживаний. А между тем, я догадывался, что ее детство и отрочество были тяжелее моих. Наверно, она считала, что в группе продленного дня нет ничего страшного для ребенка.

По дороге я задавал Овину вопросы о балерине и Пьере. Но он отвечал уклончиво, как будто боялся, что ненароком выдаст секрет, а балерина об этом узнает. Разве не говорила она ему время от времени, что он «слишком болтлив»? Болтлив? Мне он таким не казался. Когда я был в его обществе, между нами часто повисали долгие паузы.

«Вы находите, что надо отдать его в группу продленного дня?

– О, в этом нет ничего страшного».

Он улыбался мне. Я полагал, что его детство и отрочество тоже были трудными.

«Главное – что мы о нем заботимся, - сказал он мне. – У балерины не всегда есть время, то репетиции, то балеты».

Потом он добавил, я не понял, с иронией или с восхищением:

«Знаете, балерина – великая артистка».

*

Мы приехали раньше и ждали у школы Дитерлен. Он вышел один, как будто к нему было особое отношение. Его одноклассники были в столовой. Мне вдруг подумалось, что мы подаем ему дурной пример. Ну и ладно. Он знал, что мы пойдем в ресторан и ему разрешается выбрать любимый десерт.