– Да нет. Комната мне вполне подходит.

– Я думаю, она права. Это моя вина. Когда вы пришли ко мне, у меня не было больше ничего свободного».

Он сидел на стуле, ссутулившись. Пальто он не снял. Я зажег лампу у изголовья, потому что свет был холодным и серым. Настоящее зимнее утро, какие еще бывали в те времена.

«Я сказал ей, что найду для вас что-нибудь получше. Как можно скорее.

– Не стоит».

Он повернулся ко мне. Мы сидели лицом к лицу. Он облокотился о стол, уткнув подбородок в ладонь.

«Кажется, она вас очень любит».

Он молча смотрел на меня с задумчивой улыбкой.

«А я знаю ее так давно, что не могу ей ни в чем отказать».

Я удивился, что этот человек, с его массивной фигурой, облаченной в пальто, произнес эти слова: «Кажется, она вас очень любит». Я и представить себе не мог, что услышу от него подобное признание, он ведь казался мне таким грубым. А она? Я не знал, что она на самом деле думает обо мне, и очень быстро убедился, что откровения – не ее сильная сторона. Но я всегда остерегался болтунов. И мне нравилось ее молчание.

«Я часто бываю в квартире на Порт-де-Шамперре, - сказал я ему. – Так я могу присматривать за Пьером».

И не мог удержаться, чтобы не задать ему вопрос:

«Вы давно ее знаете?»

В конце концов, он сам первым произнес эту фразу, и это не было нескромно с моей стороны.

«Да, очень давно. Она дочь одного моего друга. И отец маленького Пьера тоже был моим другом. Но моложе меня… Ему пришлось покинуть Францию восемь лет назад».

Он смотрел мне прямо в глаза, как будто готовился сделать признание, но еще колебался.

«Как бы вам сказать? Мы принадлежали к довольно своеобразной среде».

Ему не надо было больше ничего мне объяснять. Я понял. Даже мой отец и его друзья… Они были внешне элегантны, любезны и даже зачастую милы в обыденной жизни, но я не бы удивился, если бы в кабинете судебной полиции мне показали их антропометрические фотографии анфас и в профиль. И еще фотографии, на которых они сидели бы в наручниках.

«Она справилась, как могла, - добавил Верзини. – Благодаря танцу. Он стал ее дисциплиной. А я всегда хотел помочь ей по мере своих возможностей».

Он снова повернулся к столу. Брал один за другим листы гранок «The Glass Is Falling», разбросанные там кое-как, и пытался сложить их по порядку.

«В общем-то, как и вы. Я полагаю, вы работаете за этим столиком над всеми этими листками, потому что вам тоже нужна дисциплина».

Я только подивился его прозорливости. Можно подумать, он и в самом деле видел меня насквозь.

Я сказал ему: «Беру пример с балерины».

Он закончил собирать листки и аккуратно положил стопку на середину стола.

«А вы? – спросил я. – Как это было с вами?»

Он долго молчал и наконец сказал: «Что ж, мне тоже понадобилось в определенный момент мало-мальски привести в порядок мою жизнь».

Я удивился, что он произнес слова, которые повторял Князев, начиная уроки в студии Вакер.

Он встал. Пощупал радиатор.

«И правда, отопление здесь слабовато. Могли бы и сообщить мне».

Перед тем как выйти из комнаты, он повернулся ко мне: «До очень скорого. И держитесь».

Я слышал, как удаляются его шаги, тяжелые шаги ночного сторожа. Мне казалось, что он на минуту останавливался у каждой двери в этом длинном, длинном коридоре.

***

Выйдя из дома с пакетом от Репетто в руке, она подумала, что эта комната в самом деле слишком мала для него, особенно если он должен завершить свои «литературные труды». Решительно, Верзини мог бы найти что-нибудь получше.

На всякий случай она дошла пешком до улицы Годо-де-Моруа. Но уже перевалило за полдень, и бар был закрыт.

Тут она немного растерялась в этом квартале, в котором давно не бывала. Ей захотелось повернуть назад и вернуться в его комнату. Но он мог уйти, и она боялась ощущения пустоты, которое накатывало на нее иной раз, когда она была одна на улицах.

Она шла в сторону Больших бульваров. Чтобы приободриться и борясь с пустотой, повторяла вполголоса, машинально, молитву, которой научила ее доктор Перо и которая вдруг всплыла в памяти, как воспоминание детства. «…Мария, Матерь Божия, Господь поручил Тебе развязывать узлы в жизнях Твоих детей, в Твои руки я отдаю ленту моей жизни». Она твердила ее очень быстро, не разделяя слов, и это становилось рефреном, который успокаивал ее. И внезапно она поняла, почему ей не по себе: однажды пополудни, уже восемь лет назад, она шла этим же путем, в этом же квартале, между площадью Мадлен, баром Верзини и вокзалом Сен-Лазар, и выходило, что сегодня она идет в точности по собственным следам. Она вспомнила, как сидел Верзини в тот день в своем пустом баре, один, с озабоченным лицом. Он сказал ей, что отец маленького Пьера ждет ее, здесь рядом, в церкви Сен-Луи-д'Антен.