Нет, дело совсем в другом. Просто она знала, что если отдаст накопитель, то, возможно, ей придется нести не одну, а две похоронки. Безумный огонь, пылавший в глазах юноши, не оставлял никаких сомнений в том, что тот задумал нечто сумасшедшее. Нечто, достойное своей фамилии. И потому она не могла выполнить прось…

— Алоаэиол! — набатный звон в её голове эхом проник глубоко внутрь сознания. — Отдай мне желтый накопитель!

Это ведь даже не было её полным и настоящим именем. И она старательно избегала зрительного контакта. Но даже так, даже будучи целой и невредимой, а капрал Эгобар — явно ранен и в смятении, ледяная волна его воли смела все преграды на своем пути.

Одно дело — заставить замолчать, а совсем другое — полностью подчинить себе чужую волю. Алоаэиол боролась. Изо всех сил. Вот только сил этих хватило всего на мгновение. А после все, что могла капитан, — лишь безропотно наблюдать за тем, как её собственная рука срывает с пояса потайной хлястик и кладет в руку капрала желтый военный накопитель. Не тот, которым пользовалась последнее время, а совсем свежий — выданный специально перед Конгрессом.

Ард перекинул его в левую ладонь и, схватив посох, поднялся на ноги и отошел на несколько шагов назад. Глубоко задышав, он какое-то время молча стоял, склонив голову на грудь. А затем посмотрел на зажатый в руке накопитель. Так сильно, что острые уголки кристалла проткнули кожу.

— Для девятого хватит, а для десятого… — тихо прошептал юноша и поднял взгляд к небу. — Ты учил, Эргар, что нельзя охотиться на тех, кто сильнее тебя, — едва-едва слышно, одними губами, прошептал Ард, — но почему тогда я только и делаю, что нарушаю твое правило?

С этими словами юноша опустил посох на землю. В воздухе запахло озоном, и в следующее мгновение с неба вниз ударила ледяная молния. Треща и плюясь снежными искрами, она ударила прямо в навершие посоха Арда и, струясь внутри древесины, впиталась в окровавленную руку.

Вновь, как и в прошлый раз, Ардан не знал не просто, где он находится, а находится ли вообще. Если там, в глубине памяти, среди снежных Алькадских пиков, он зажигал первую, Красную звезду, выискивая нужные нити среди множества оттенков Лей; если во второй он брел среди иллюзорных земель и сплетал из зеленых нитей узоры, то сейчас… Он просто шел.

Сквозь плотную преграду, наполненную всеми оттенками синего, которые только способен уловить и различить человеческий глаз. Будто бы Ард оказался посреди утреннего тумана, поднявшегося не над озером или рекой, а где-то посреди красок. Совсем молодого льда, такого кусачего и обманчиво прозрачного; летней полуденной лазури, когда, чуть зажмурившись, прикладывая ладонь ко лбу, наблюдаешь за смешными кучевыми, выискивая среди их неспешных громад знакомые тебе фигуры; тягучей, вязкой краски, размешанной на палитре.

Ардан шел. Переставлял ноги, которых у него не было, смотрел глазами, которые ничего не видели, и сомневался в самом факте своего существования. Мимо него проплывали воспоминания.

'Арди застыл. Чьи-то липкие пальцы вновь и вновь сдавливали его сердце, крутили и месили, как матушка месила тесто, перед тем как начать печь его любимый пирог…

Первые же капли крови, блеяние дергающегося в конвульсиях, придавленного Эргаром козерога, вид оголенной плоти, показавшейся из-под разорванной шкуры. То, как в панике бросились врассыпную и козы, и козлята, а за ними и протяжно блеющие самцы, как жадно рвал и давил барс свою жертву, — все это заставило мир вокруг покраснеть.

Пальцы, сломанные и лишенные своих жутких костей, затерялись среди всего одного-единственного чувства, захватившего сознание мальчика. Чувства, которое он думал, что знал, но на деле — лишь изредка, мимолетно приветствовал, никогда не пытаясь да и не желая узнать получше.

Теперь же он мог различить тончайшие детали, ощутить все краски и осознать полноту ужаса всего одного слова — голод.

Мальчик сорвался вперед. Он не знал, чем именно цеплялся за уступы — ногами или руками. Он бился о камни, сдирал кожу, кубарем летел вниз, на склон, и, миновав Эргара, рвущего добычу, бросился дальше. Его быстрые ноги несли его следом за стадом, учащенное дыхание исторгало пар изо рта, а бешеное сердце пыталось обогнать своего владельца и первым настичь добычу.

Мир вокруг Арди стал сперва рыжим, затем огненным, а потом и вовсе — багряным. Все, что он видел перед собой, — петляющего козленка. А все, что чувствовал, — плетью подгонявший голод.

И когда до цели оставалось всего рукой подать, в грудь мальчика что-то ударило. С такой силой, что он забыл, как дышать. Отлетев назад, вспахав спиной острые камни, оставляя в снегу глубокую кровавую полосу, Арди замер. Неспособный пошевелиться, мальчик смотрел, как перед ним ступает оживший горный склон. Тот гремел тяжелой поступью, сотрясавшей землю, снежные покрова летели следом за ним по потокам усмиренного ветра'.

Стоя в стороне, Ардан смотрел на маленького, продрогшего мальчика, перед которым возник один из Духов-Хранителей народа матабар. Ленос бил копытом. Так казалось Арду тогда, в свои первые дни на снежных тропах охотников. Теперь же он видел перед собой оживший цветочный холм, чьи рога протягивались весенними ручьями.

Так выглядел Ленос, Страж Южных Врат, на самом деле. Он был весной — её первым, таким робким, но уже ласковым теплом; её цветами, столь же яркими, сколько и страстно желающими жить. Ленос был её ветром, её шуршанием вновь наряжавшихся в зеленое крон и всего того, что приветствовали как охотники, так и добыча среди Алькадских земель.