С полгода, как я стала замечать, что мое общество ей в тягость, ведь мы жили в одной комнате. Я нашла ей по соседству однокомнатную квартиру, хозяева которой уехали на три года за рубеж и сдали ее в аренду. Она переселилась туда и сразу стала избегать меня. Я подумала, что, может быть, у нее появился друг. И действительно — однажды я случайно увидела, как она входила в кафе с мужчиной. Я, конечно, сразу попыталась предостеречь ее, напомнила об отчиме. Разумеется, очень деликатно. Она выслушала довольно спокойно, и вдруг — потеряла сознание. Мы разговаривали с ней в моей машине. Я сбегала в автомат за газировкой, достала из ее сумки две таблетки, кое-как привела в чувство и заставила выпить успокаивающее. Через некоторое время она как-то размякла, я подвезла ее до дома, довела до квартиры. Вероятно, доза оказалась великовата. Обычно она пьет по одной таблетке. А я с перепугу дала ей две. Вот, собственно, и все. А с чего вы заинтересовались Евой? Она в чем-то замешана?

— Она замешана в двух убийствах. Улики, правда, косвенные.

— Не может этого быть! — Глаза Немовой расширились и неподвижно уставились на Горшкова.

Он поежился: неприятный взгляд, пронизывающий насквозь.

— К сожалению, это так. Оба мужчины оказались зарезаны, по всей вероятности, одним и тем же человеком. Вскорости после ухода Яковой.

— Надеюсь, вы не так глупы, чтобы подозревать Еву? Девочка мухи не обидит.

— Не знаю, глуп я или нет, но факты — упрямая вещь. Я уверен, что ваша племянница не убивала, но есть, несомненно, какая-то связь между ней и убийцей. Вот это я и пытаюсь выяснить. Если Якова не причастна вообще, то некоторые улики выглядят, по меньшей мере, странно, если не сказать — загадочно.

— Например?

— В обоих случаях на месте преступления обнаружено яблоко с воткнутым в середину ножом — орудием убийства.

— Яблоко греха… — вдруг отчетливо выговорила Немова, и в ее взгляде возник мрачный блеск.

— Почему вам пришло это в голову? — с удивлением, смешанным с подозрением, быстро спросил Горшков: вот ведьма!

— Ну как же! Где Ева, там яблоко. От него все грехи человеческие: прелюбодеяние, грабежи, убийства.

— Вот видите, и вы связали Еву и убийцу — невольно, из-за яблока.

— Глупости. Выскочило нечаянно. Я вчера как раз «Библейские сказания» Косидовского читала. Знаете, ассоциативное мышление у женщин развито сильнее, чем у мужчин.

— А кроме того, что Ева стала избегать вас, какие еще изменения в ней вы заметили?

— Да пустяки! Может, просто повзрослела.

— Но все же?

— Стала более медлительна, более сосредоточена в себе. Спрошу о чем-нибудь, она сначала посмотрит, будто не понимая, и лишь потом ответит. Глядит иногда на меня так, будто впервые видит.

— Это не связано с ее травмой, с ее болезнью?

— Вы имеете в виду ее повышенную нервную возбудимость?

— Да.

— Она сама вам говорила?

— Да.

— Не думаю. У невропатолога она наблюдается уже три года, и пока все без изменений, то есть не лучше, но и не хуже.

«К чему она клонит? К тому, что у Яковой начинается душевная болезнь? Раз нервы ни при чем. Я лично ничего подобного не заметил. Разве вопиющая наивность… Немова, похоже, себе на уме». — Горшков поставил точку в протоколе.

— Прочитайте и распишитесь.

Она, не читая, поставила свою роспись.

— Да, кстати, а давно Евин отчим повесился?

— Десять лет прошло.

— Было следствие?

— Да.

— И что?

— Самоубийство. Допился до белой горячки.

— Сильно пил?

— Вообще не просыхал. Разве трезвый человек совершил бы насилие над собственной дочерью, подростком?

Из института Горшков вернулся в прокуратуру, спустился в подвал, где в небольшой комнате находился архив. Дела хранились в течение десяти лет. «Хоть бы повезло», — думал он, роясь в картотеке. Ему повезло: еще месяц, и дело было бы уничтожено — за давностью лет. Сизов Иван Иванович — отчим Евы. Заключение экспертизы гласило: асфиксия. Пробегая глазами мелкие строчки, написанные патологоанатомом, Горшков внезапно остановился, перечитал раз, другой: «… две коагуляционные борозды, одна первичная — ниже кадыка, другая — вторичная под подбородком, возможно соскальзывание…»

«Идиот! — обругал Горшков неизвестного судмедэксперта, — сам ты соскользнул… с ума, если написал такое. Возможно, Сизова сначала задушили, а потом инсценировали самоповешение. И я, кажется, догадываюсь, кто мог это сделать. Только что мне это даст? Десять лет — долгий срок».

— Ну что, Горшков, опять несешь свою папочку? — встретил его прокурор. — Какое заключение?

— Заключения нет, Герасим Александрович. Даже версии нет. Есть подозреваемая — Ева Абрамовна Якова, но нет ни одной улики против нее, кроме отпечатков на рюмках, от чего она не отказывается. Уверен, убийца — не она. Есть домыслы, которые к делу не подошьешь. Появилась еше одна фигура, весьма и весьма подозрительная. Вот и все.

— Ладно, давай сюда протоколы. На досуге полистаю, может, какая идейка осенит мою старую голову. Занимайся пока тем случаем на пустыре…

— Евгений Алексеич, неужели поражение? — вне себя от огорчения за своего старшего, горячо почитаемого товарища спросил Сеня.

— Эх, Арсений, плохи наши дела. — Полным именем своего молодого коллегу из уголовного розыска Горшков называл лишь в минуты крайней безнадежности.

— Честно сказать, у меня ум за разум заходит, как начну думать об этих двух убийствах, на первый взгляд, весьма заурядных. Наверно, действительно надо на ме-сяц-два отвлечься, а потом со свежими силами взяться. Вдруг вас осенит? Сколько раз бывало…