— Надеюсь, — Петр Глебович справлялся с бужениной, ловко орудуя вилкой и ножом; от штабс-капитана не ускользнуло, что хозяин одинаково владеет правой и левой руками, — Изабелла не менее прекрасна, чем образ на сцене.

— О! Увидев эту Елену Прекрасную хотя бы один раз, ее невозможно забыть.

— Воспользуюсь вашим советом.

Забыв все приличия, Василий Михайлович прикладывался к рюмке. Миша выказывал обеспокоенность, видя, как хмелеет его старший товарищ по службе. Но ничего не мог поделать, не привлекая особого внимания.

— Женщины — прелестные создания, — разглагольствовал штабс-капитан, — но, увы, не всегда хватает жалованья для исполнения их капризов. Особенно если девица молода и обладает неземным шармом.

— Вы правы. — Хозяин пил немного, как отметил Жуков, но с удовольствием подливал приезжим гостям. Михаил поостерегся много пить и больше подкладывал себе в тарелку мясо и квашеную капусту с крупными ягодами клюквы.

— Мне хотелось бы вот так пожить среди лесов и снега. Благодать, — причмокнул губами штабс-капитан, и содержимое очередной рюмки вновь опалило рот.

— Что мешает?

— Служба и женщины, — засмеялся Василий Михайлович.

— Веская причина.

— То-то, — поднял палец охмелевший штабс-капитан.

— Как же ваше имение?

— Увы, такового не имею, мой покойный батюшка, Царства ему Небесного, — Орлов слегка дрожащей рукой перекрестился, — еще в годы моей юности в последний раз заложил и… — налил анисовой, расплескав на белоснежную скатерть, — да что о грустном. Всегда хотел по снегу с ружьем побродить.

— Что ж мешает? — хозяин прикусил язык от вырвавшихся слов.

— Я бы воспользовался вашим великодушным предложением, — сразу подхватил Василий Михайлович, устремив взгляд на Петра Глебовича.

«Пьян, а за каждым словом следит», — пронеслось в голове Михаила.

— Пожалуй, я могу доставить вам удовольствие, — процедил сквозь зубы Анисимов и тут же добавил: — А как же служба?

— Куда оно денется присутственное место, тем более что там сам барон, — Орлов громко засмеялся, казалось, не обращая внимания на колкость в адрес начальника губернской земской управы в присутствии младшего чиновника.

Жуков нервно ерзал на стуле, но, боясь показаться бестактным, молчал. Крепко сжимал зубы. Боязнь невольного разоблачения удерживала его от лишних слов, оставалось ждать и надеяться, что штабс-капитан не сболтнет лишнего. Он с облегчением вздохнул, когда Василий Михайлович безо всякого предупреждения поднялся, едва не опрокинув стул, и выдавил из себя:

— Вы, Петр Глебович, не возражаете, если я с вашего позволения отдохну, что-то устал немного, — и оперся о стол.

— Что вы? Разве ж я могу. — Анисимов кликнул вездесущего Степана: — Проводи гостя в приготовленную комнату.

— Петр Глебович, разрешите и мне покинуть вас, — подал голос Михаил.

Поддерживая с двух сторон — Михаил справа, Степан слева — шатающегося чиновника, поднялись на второй этаж.

— Ваша комната напротив, — указал жестом молодой человек. — Если что-нибудь понадобится, у изголовий кровати сонетки.

— Понял, — пробурчал Жуков, когда бесчувственное тело Василия Михайловича было водружено на скрипнувшую кровать.

— Вам помочь?

— Благодарю.

— Что-нибудь еще желаете?

— Нет-нет. — Михаил опустился на стул.

Когда дверь за Степаном закрылась, Василий Михайлович открыл глаза и поманил помощника.

Жуков открыл было рот, но, увидев предостерегающий жест, подошел ближе. Штабс-капитан оказался не таким охваченным хмельными парами, как казался.

— Ты все подметил? Перед сном подумай. — Потом улыбнулся и прошептал: — Армейская закалка не проходит впустую. Ладно, ступай, Миша, спать. Утро вечера мудренее. Завтра даст Бог день, даст и пищу для живота и головы.

Миша, ошеломленный таким неожиданным перевоплощением начальника, удалился в отведенную для отдыха комнату.

Петр Глебович в последнее время завел привычку гулять по утрам по заснеженному саду. Белые призраки с маленькими сугробами на ветвях окружали дом. Анисимов чувствовал прилив сил от свежайшего воздуха, который, казалось, звенел от тишины. Алые ягоды калины прятались в дальнем углу сада. Там Петр Глебович запрещал чистить дорожки, сам же, утопая по колено в снегу, наслаждался природой. Настроение повышалось на весь божий день, даже самая неприятнейшая весть не могла испортить.