Написание не заняло много времени. Михаил ждал, возвышаясь над столом и держа шапку в руке.

— Я пишу, чтобы становой пристав содействовал вашему дознанию.

— Благодарю.

То ли удача сопутствовала Жукову, то ли праведное дело благословлено было небесами, но двое саней купца Муровиева направлялись через деревню Воронова Наумщина, где находился дом станового пристава, в Теребье. Ехать было не так привольно, как ранее, но Михаил смирился с неудобствами, лишь бы добраться до долгожданной цели. Ящики долго не давали покоя острыми краями, пока молодой чиновник не протиснулся между ними и спустя некоторое время задремал.

Проснулся оттого, что кто-то с окладистой бородой его теребил.

— Ваш-бродь, ваш-бродь, — говорил негромкий сиплый голос, — прибыли, ваш-бродь!

— Что? А? — Михаил тер глаза, но вокруг и без того было темно, бородатое лицо поначалу испугало, но потом сон исчез, и чиновник узнал возницу.

— Ваш-бродь, дом господина пристава, — он указал головой в сторону, где были освещены окна, борода флагом повиновалась ветру.

Михаил постучал костяшками негнущихся пальцев в дверь, но стук вышел слабый. Пришлось приложиться кулаком, чтобы в доме услышали.

Дверь скрипнула, за ней появился высокий крупный мужчина в накинутом на широкие плечи тулупе.

— Кого там принесло? — прогудел он зычным голосом, освещая пришедшего светом лампы.

— Николай Викентьевич, разрешите, не то холодновато после переезда в шестьдесят верст.

— Прошу, — пристав пропустил Жукова и запер за ним дверь. — Как я понимаю, с неотложным делом, иначе не стали бы по морозу с обозом купца Муровцева тащиться в нашу тмутаракань? — то ли вопрос, толи утверждение.

— Совершенно верно.

— Раз вы меня знаете…

— Да-да, мне вас представил помощник исправника господин Штромберг. Я из столичной полиции — Михаил Силантьевич Жуков.

— Ну а я местный пристав Грудчинский. Раз с формальностями покончено, прошу к столу, я собирался ужинать, а вы после долгого пути наверняка голодны.

— Есть немножко.

— Раздевайтесь и к столу.

Он отошел на минуту. Михаил сбросил свое пальто и прислонил ладони к горячей стене, за которой трещала дровами печь. Пристав воротился с тарелкой, вилкой и рюмкой.

— Сегодня я и за хозяина, и за хозяйку, моя драгоценная Елена Павловна отбыла с детьми в Воронеж на рождественские праздники, а у меня служба, — он развел в стороны руки, — присаживайтесь, Михаил Силантич, у меня все по-простому.

— Очень хорошо, — с облегчением произнес Жуков и добавил: — Можно и меня по-простому — Мишей.

Пристав разлил по рюмкам из графина хлебное вино, как оно значилось в трактирах и винных лавках.

— И как столица?

— Что с ней будет? Стоит и крепчает.

Михаил присел за стол и сразу почувствовал, как в животе заурчало от вида дымящегося картофеля, соленых груздей, квашеной капуты, огурцов и куска ароматной буженины. Он сглотнул скопившуюся слюну.

— За знакомство, — поднял налитую рюмку Николай Викентьевич.

Михаил опрокинул в себя жидкость и почувствовал, что внутри пробежала теплая волна.

— Отведай, Миша, чем Бог послал, а потом о деле. Давно, однако, я не был в столице. Большой театр, Александринский, Фонтанка, Невский.

— Меняется город, но мы, к сожалению, в своем отделении видим только изнанку.

— Вот так всегда, я о возвышенном, а мне — о злодеях. Давай, Михаил, рассказывай, что привело.

Жуков начал с убийства на Эстляндской, о двухнедельных спозаранку мытарствах по трактирам и харчевням, о Фадейке Косом, и вот теперь о крестьянах деревни Самолва, об убитом Григории Еремееве и пока неизвестном Василии.

— Вполне в духе местных нравов, — разливал по рюмкам хлебное вино пристав, — если кто и уезжает на заработки, то непременно до весны, ну, успеть к посеву вернуться, а чтобы до Рождества, — он нахмурил лоб, — нет, такого не бывало. Они даже на похороны не приезжают, нет, путь правильный.

— Тогда посодействуйте, Николай Викентьевич.

— Сочту за честь помочь столичной полиции.

Пуховая мягкая постель утопила Михаила в объятиях, и сон сразу же его сморил. Красочные картины теребили до утра своей непредсказуемостью: то питерские улицы, то дорога, то почему-то всплывало лицо Фадейки. Но везде снег, снег и снег.

До Самолвы добрались к полудню, когда сквозь серое небо выглянули на землю золотые лучи солнца. Николай Викентьевич взял с собою двух помощников на случай, если придется вести арестованного преступника.