— И ты надежду имеешь, что я оговорю честную девицу, которую я и в глаза не видал, за этот вот вшивый шкалик? — Андрюха взболтнул полуштофом, принесенным Каином ему в одиночку.

— Конечно, имею. Что тебе стоит, Андрюша? А я на ней иначе жениться не смогу. Сделаешь доброе дело.

— А ты, Каин, доброе дело мне сделал, когда в Сыскной приказ сдал?

— Э, друг, сам теперь жалею. Надо было твои деньги дуванить, а тебя отпускать… Теперь так бы и поступил. Но и ты пойми: игра у нас такая была, правила такие — тебе бежать, а мне ловить. Ведь и ты знал, на что идешь, когда решился помогать государыне императрице ее монету чеканить.

— А вот это не твое дело, на что я рассчитывал, — насупился Андрюха.

— Ладно, покуражился и будет. Выручить теперь тебя я никак не могу: статья больно уж тяжкая. Говори свою цену.

Через полчаса на новом допросе Андрюха Скоробогатый показывает, что об его промысле, делании фальшивых денег, известно было сержантской дочери Арине Ивановой, проживание имеющей вместе с отцом своим на улице Козмодемьянской в доме купца Пыльникова. Еще через час Аришка уже в застенке сыскного приказа, она плачет и ничего не может ответить на вопрос, почему она, зная о фальшивомонетчиках, об их преступном промысле не донесла? Подьячий, старый приятель Ваньки Петр Донской, приказывает палачу бить девицу плетьми, но она и под плетями ничего о фальшивомонетчиках показать не может.

Упрямицу на рогожке относят в бабскую камеру, Ванька вызывает оттуда к себе на допрос знакомую старуху и велит ей передать Аришке, что как только она согласится выйти за него, Ваньку Каина, замуж, в тот же день выйдет на волю. Через полчаса старуху приводят назад, и она, разводя руками, сообщает, что девка отказывается наотрез: передай, мол, чтобы на то вовсе надежды не имел. Ванька скрипит зубами и, подумав, спрашивает:

— Скажи-ка, бабка Спица, а тебе под пыткою довелось ли побывать? К огню тебя приводили ли?

— Ох, была, была, соколик, ох, приводили меня…

— Так вот и расскажи дурехе, чем пытка пахнет, а потом остереги, что дело у нее тяжкое, государственное, и его теперь секретарям не на чем разобрать, кроме одной пытки. И если за меня не согласится, то я ее далее отстаивать не буду, и станут ее, упрямую, пытать, пока не искалечат. А согласится — я тебя за сватовство награжу.

Теперь уже разборчивая сержантская дочь не упрямится больше. Ванька ручается за свою невесту перед начальством и просит ее не пытать, а выпустить на волю, наказав только кнутом:

— …Сие ей Бесконечно на пользу пойдет, ибо сколоченная посуда два века живет.

Его просьбу исполняют. Невесте на глазах наконец-то осчастливленного жениха палач отвешивает десять ударов кнутом, потом бедную Аришку выдают на поруки Ваньке, о чем он пишет расписку. Жених отводит плачущую невесту к знакомой просвирне, чтобы та вылечила порванную кнутом спину, а по излечении объявляет день свадьбы.

Впрочем, Ванька Каин не был бы Ванькой Каином, если бы не только кнутобойное сватовство его, но и свадьба не прогремела бы на всю Москву.

Ожидания не менее чем половины мещанской Москвы, набившейся в Крестовоздвиженскую церковь и столпившейся в околотке, не были обмануты. Приключения начались еще до венчания.

Поп, вызванный в церковь и еле пробившийся через толпу, потребовал у жениха венчальную память, удостоверяющую его православие (а Ванька сызмальства не говел и не исповедовался) и благонравие. Посмотрев же бумагу, поп раскричался, объявляя ее фальшивою — и справедливо, потому что Каин сам ее написал и подписал.

Поп попробовал выгнать из церкви врачующихся — да где ему! Он и ушел тогда сам, а Ваньке с собственной свадьбы вслед за несговорчивым батюшкой ретироваться обидно, да и стыдно стало — вон ведь сколько народу собралось! Послал он свою верную команду, солдат-удальцов, сыскать на улицах хоть какого-нибудь попа, а всего лучше в хорошем подпитии.

Ушли солдаты. Ванька обратился было к невесте, смотрит — она от позора ни жива ни мертва; поднял глаза на будущего тестя, а тот грозит ему волосатым кулаком. Тогда подозвал жених к себе Тишку:

— Эх ты, свинарист! Коли закончил бы тогда курс, выручил бы сейчас приятеля. Признайся наконец, отчего из семинарии сбежал?

— Сколько раз тебе объяснять — чтобы не утопнуть в бездне премудрости! Зато сейчас свободой наслаждаюсь, а ты, атаман, вот-вот ее лишишься.

Ванька от багроволицего философа отмахнулся и обратился мыслью к сноси команде: повезет ли молодцам? Ведь завсегда пьяных попов на улицах, что грязи — это когда без надобности, а вот если нужен тебе позарез…

А солдаты-молодцы, выйдя на Варварку, тотчас увидали хмельного попа, игравшего развеселые песни, взяли его под белы руки — и в Божий храм. Ванька батюшке обрадовался, будто отцу родному, с молодцами пошептался, брови сдвинул и грозно вопросил:

— Ты по какому праву, выйдя из Замошного кабака, в пьяном образе на улице песни играл?

— Духовные песни возглашал, для просвещения прохожих, — пояснил священник и икнул. — Тропарь новому лету…

— Ничего себе тропарь, — фыркнул солдат Степанков, расфуфыренный по случаю свадьбы командира. — «Хороша моя Танюша…» Все б такие тропари!