Ванька спокойно выслушал от курьера приказ явиться немедленно в полицмейстерскую канцелярию. Вездесущая и всезнающая народная молва доносила, что новый полицейский начальник выслужился до должности генерал-аншефа в армии, сам истово чтит законы и, по слухам, мошенников не жалует. Следовательно, взятку предлагать нельзя — разве что уж очень большую, а всего надежнее спеть старую песенку о добром русском мужичке, который воровал-воровал, а потом раскаялся и принялся для матушки российской императрицы сам воров ловить. Стало быть, русский костюм без лишнего щегольства, на случай отсидки (чем черт не шутит?) — денег в правый карман, а в левый — два платка и колоду карт…

— Эй, Иван Осипович, ты давай поторопись, пожалуй!

— Ариша, что ты возишься, как сонная муха? Неси мне кафтан синего сукна, шаровары плисовые синие же, рубаху красную… Служивому — чарку кардамонной с закуской для препровождения времени!

Ванька мог бы послать за извозчиком, но предпочел пройти недальний путь до полицмейстерской канцелярии пешком. Так сподручнее было шарить глазами по родным московским улицам, не девок и молодок оглядывая (хоть дело тоже нужное, кто ж поспорит!), а высматривая какого-либо залетного ведомого вора, Каиновым налогом еще не обложенного: скрутить и доставить таковою новому генерал-полицмейстеру для первого знакомства было бы весьма и весьма кстати. Крут, творят, мужик, тяжек норовом, но мы и не таких вокруг пальца обводили… Как на грех, пустой номер. Ладно, сойдет и так.

В знакомом до каждой трещинки на штукатурке присутствии навстречу Ваньке Каину выскакивает из-за стола полицмейстерской канцелярии подьячий Николка Будаев, давний собутыльник. Кричит, багровея лицом:

— Иван Осипов! Приказом господина генерал-полицмейстера ты взят под стражу!

Ванька пожимает плечами:

— Позволь полюбопытствовать, друг ты мой Коля, за что?

Уже значительно потише Будаев поясняет:

— По жалобе моей, что увез-де ты мою жену.

Ванька ухмыльнулся во весь рот. Повод воистину смехотворный: увез женку Будаева, Ксюшку… Ну и увез, не первую умыкнул и, чай, не последнюю… Что стоит Каину отбояриться от этой чепухи, когда ему много раз удавалось выйти сухим из воды но обвинениям действительно опасным? А в холодную — впервой ему, что ли? Пожал плечами, спокойно позволил надеть на себя кандалы… Ванька ведь не знал тогда, что никогда уже не выйдет на свободу.

Подьячий Будаев, арестовавший Ваньку, помчался в верхние покои докладывать генерал-полицмейстеру. Алексей Данилович Татищев молча кивнул, встал с кресла и неторопливо подошел к окну. Знаменитый вор и сыщик, привычно придерживая правой рукою кандалы, пересекал заснеженный двор, что-то втолковывая караульному солдату.

Татищев уставился тяжелым взглядом в обтянутую дорогим заморским сукном спину Ваньки Каина. Вот он, русский самородок, талант и даже гений, вынырнувший из мутных глубин нашей народной жизни! Нет, с таким народом совестно проламывать дверь в Европу, куда так стремятся русские государи, начиная с Ивана Васильевича Грозного. Уж лучше бы затвориться в сибирских лесах, скрыв свой позор в какой-нибудь «внутренней империи», вроде устроенной мудрыми китайцами… Что ж, зато этому вот мошеннику он спуску не даст. Убедился, что за вором заперта железная дверь холодной, подошел к конторке, достал лист бумаги, выбрал себе перо по руке, проверил, хорошо ли очинено, макнул в чернильницу и принялся старательно, самой аккуратностью почерка подчеркивая свое непритворное уважение к адресату, выписывать:

«Всепресветлейшая и державнейшая Великая Государыня Императрица и Самодержица Всероссийская, Ваше Величество Елизавета Петровна!

Согласно приказа Вашего Величества доношу, что сегодня сыщик и доноситель Иван Осипов, он же Каин, взят мною пол стражу. Допрашивать начну сегодня же, и смею Ваше Величество заверить, что паскудника сего изобличу.

12 февраля сего 1749 году.

Вечный слуга Вашего Императорского Величества

Алексей Татищев».

Пересыпал письмо сухим песочком, аккуратно сложил, закапал в нужном месте сургучом и запечатал личной печатью. На гладкой стороне вывел титул Елизаветы Петровны и дописал: «Секретно. В собственные ея руки».

Перед тем как вызвать секретаря, посидел еще Алексей Данилович за бюро, помедлил. Горькое чувство он испытывал, бездельно озабочивая этой пустою цидулкой высшее лицо в огромной империи. И ведь не стоило его письмо стараний и одного из низших служак государства, того фельдъегеря, который через полчаса, выпучив от старательности честные сержантские глаза, помчится доставлять его в Петербург, загоняя лошадей и себя. Государыню императрицу Елизавету Петровну, дочь великого государя, которому столь верно и преданно служили Татищевы, не может заботить судьба такой мелкой сошки, как Ванька Каин. Следственно, уж очень влиятельные люди на него ополчились. Однако желание богатеев-скопцов и их на самом верху покровителей наказать шустрого сыщика вполне соответствовало убеждению Татищева, что вор и взяточник должен гнить в тюрьме. Поэтому совесть у Алексея Даниловича была спокойна, когда он побренчал в звонок, вызывая секретаря.

Ванька, приведенный на допрос, еще не понял, что происходит, балагурил. Дескать, пусть бы ты, Будаев, за своей женкой лучше смотрел, чем жалобы писать. Если хочешь ее теперь забрать, так живет твоя баба теперь под Каменным мостом, валяет валенки и, говорят, породнила тебя с половиной матросиков с канатной фабрики. Хоть подол у нес слегка залоснился, да нос немного провалился, однако твоя Ксюшка — баба еще хоть куда! Забирай, не жалко!

Генерал-полицмейстер кашлянул, помолчал, приказал тихо:

— Посадить шутника в погреб, на хлеб и воду через день, никого к нему не пускать.

Когда на третий день привели к нему Ваньку, Татищев, не задав еще ни одного вопроса, приказывает подать плетей-кошек.

Ванька испугался (у него на спине давно живою места не осталось) и в последний раз в жизни прибегнул к испытанному, но сомнительному средству — завопил:

— Слово и дело!

В Тайной канцелярии Каин вынужден объяснить непреклонному Ушакову, что никакого «слова и дела» за ним нет, он только побоялся погибнуть в холодном и сыром погребе, куда посадил его Татищев. Ушаков за ложное сказывание «слова и дела» приказывает бить Каина нещадно плетьми, а потом вернуть в полицмейстерскую канцелярию.