Купеческая жена уже храпит, калачиком свернувшись на холодном полу Ванькиной пыточной. Он тщательно запирает ее там и поднимается в свои жилые покои. В сенях надевает лисий малахай, натягивает еще холодную с мороза шубу. За спиной звучит спокойный как будто голос:

— Опять к рыжей шалаве подался?

Ванька, не говоря худого слова, поворачивается к жене, навешивает ей оплеуху и ныряет в метель.

Он идет один, чтобы не спугнуть хлыстов, и даже не берет с собою никакого оружия. Сторожа у рогаток освещают его лицо фонарями, потом молча освобождают для него проход. Думают, небось: «Каин на охоту вышел». А и вышел. И с такой добычей вернется, что вам, мелкота, и не снилась.

Дорогой метель прекратилась, небо очистилось, и выглянула луна, осветив больше облака вокруг себя, чем путь Ваньке. Однако он не сбился и вскоре оказался у ворот дома купца Блинова. Собаки во дворе молчали. Ванька хотел постучать, потом просто толкнул калитку, и она, заскрипев, распахнулась. В сугробах была протоптана тропинка, петлявшая между запорошенных снегом яблонь. Вот и флигель. Ванька постучал. Дверь взвизгнула, явилась желтая световая щель, и простуженный голос спросил:

— Богородица Дева?

В сенях висели по стенам на гвоздях, лежали на лавках шубы, тулупы, русские дорогие треухи, немецкие треуголки и монашеские клобуки. Ванька и свою шубу сбросил. За спиной он чувствовал дыхание слуги, открывшего ему дверь, поэтому боялся лишний взгляд бросить на оставленные в сенях веши, хотя мог бы поклясться, что черную треуголку с золотым позументом видел уже не раз и помнит, на чьей плешивой голове.

— Так от кого ты, говоришь, прислан?

Ванька вовсе еще не говорил, от кого прислан, и теперь лихорадочно соображал. Богатые шубы и шапки в сенях означали, что, сославшись на пьяную купчиху, он рискует получить от ворот поворот, а то и по голове обухом. Ванька решил рискнуть и назвать владельца черной треуголки:

— От их сиятельства графа Алексея Сергеевича.

— В следующих сенях разденься донага, возьми себе рубаху с гвоздика и в дверь сам проходи.

Вроде как прихожая. На сундуках и лавках — кучи одежды, мужской и женской, заметны и монашеские облачения, в стены густо забиты гвозди, на нескольких — рубахи, вроде ночных немецких, тонкого полотна. Вот бы где пошуровать! Однако голой спиной Ванька чует прохладу сквозняка: мужик, впустивший его, за новичком наблюдает.

За дверью — просторная низкая комната, тускло освещенная десятком свечей в красном углу. Душно, и легкий пар стелется, как в предбаннике. Мужики и бабы, все в длинных белых рубахах босиком кружатся под залихватское быстрое пение. Поют о веселье на небесах, и четко разобрал Ванька только:

Ай, душки, душки, душки!

У Христа-то башмачки,

Ведь сафьяненькие,

Мелкостроченные!

Верченый пляс все убыстрялся, невнятную песню сменили свист, шипенье, гоготанье, бешеные выкрики:

— Дух, Свят, Дух! Кати, кати, умоляю! Накатил! Накатил! Ух!

Внезапно свечи стали гаснуть. Ванька, сам уже начавший притоптывать босыми ногами и подпрыгивать, хотя плясать никогда не любил, подумал было, что это сгущение воздуха и пар от людских тел тушит свечи, однако, когда люди в белых рубахах уже в полутьме, не дожидаясь, пока все свечи погаснут, начали хвататься друг за друга и совокупно, как подстреленные, валиться на пол, догадался сыщик, что сейчас начнется свальный грех[13]. Наступила полная тьма, наполненная тяжким дыханьем и стонами. Ванька ощутил на своем теле жадные руки, и еле успел вывернуться из волосатых ухватистых лап…

— Вот уж духовные христиане, что называется — духовные! — проворчал сыщик. Скользя и оступаясь на голых потных телах, путаясь ногами в устлавших пол рубахах, он добрался до двери и потянул ее на себя.

На него изумленно вытаращился давешний слуга.

— Ты что — скопец? — выдохнул Ванька.

— А тебе не по душе пришлись господские радения? — ехидно осведомился слуга и вдруг дернул плечом.

Ванька присел, над ним просвистела цепочкой гиря кистеня, а он головой ударил скопца в живот. Поглядывая на него, чтобы добавить, если очнется, Ванька поспешно оделся и наскоро пошарил по карманам чужого платья. Прихватив с собою пару золотых часов, ткнул на прощанье скопца носком сапога в подбородок, перешел в сени, а там сменил лисий малахай на соболий треух, шубу же решил надеть свою.

На обратном пути добыча Ваньку не радовала. Он прекрасно понимал, что залез сгоряча военное гнездо. И что ж теперь делать? Отступаться было нельзя, потому что в таком случае следовало разбивать голову Федосье Яковлевой и закапывать бабу-пьянчугу прямо в пыточной. Однако же Ванька забирал ее и тащил к себе на людях, вовсе не предполагая последующего поворота событий. Да и не убивал он еще никого, во всяком случае своими руками, — так не гнусно ли начинать с пьяной бабы? И Ванька решает не доставлять самолично, хвалясь удачей и сноровкой, Федосью в Раскольничий приказ, как сперва намеревался, а втихую, приватно передать ее какому-нибудь из чиновников Тайной канцелярии. Тогда гроза бояр-хлыстов и вельможных покровителей скопцов, глядишь, и пройдет мимо его, маленького человека, головы.

Утром хмурый Ванька заставляет протрезвевшую, из вчерашних похождений ничего не помнящую и до смерти перепуганную купчиху написать обстоятельную записку обо всем, что знает о московских хлыстах. С этой ее запиской он является на лом к советнику тайной канцелярии Казаринову. Выбор его оказывается крайне неудачен. Прочитав записку, Казаринов, тоже, видать, замешанный в деле, приказывает взять Ваньку под караул. Не тут-то было!

Ванька локтем выбивает стекло в окне, кричит на улицу:

— Валяй, ребята!