— Кого эфто там нечистый принес, на ночь глядя? — отзывается за воротами грубым голосом дворник.

— Это я, Ванька Каин, — радостно отвечает бывший вор. — Дельце у меня, дядя, к вашим квартирантам, а завтра в Сыскном приказе арестантам. Пусти, гривенничком подарю.

— Эх, грех на душу берет батька протопоп, что якшается со всякой сволочью, — ворчит невидимый дворник, однако гремит засовом. — Еще выйдут ему боком ваши воровские денежки…

— Да ты словно в воду глядел, дядя! — восхищается Ванька, распахивает калитку и придавливает ее холодное дерево спиною. Внезапно свистит и с наслаждением прислушивается к послушному топоту солдатских сапог…

Пять часов уже прошло, а может статься, что и все шесть, а мешкотная ночь все тянется. Ванька и молодой подьячий за малым не валятся с ног, в головах у них туманится от оглушительной, ветвистой ругани и от замысловатых проклятий, коими, несмотря на увещевания ружейными прикладами, неутомимо осыпают их, и в первую голову, понятно, подлого изменщика Ваньку Каина, захваченные командой воры и мошенники. Пленники эти связаны по рукам, попарно, а пары еще и между собою, орда сия огромна, и хвост ее теряется в ночной тьме. Оба командира пересчитывали, и оба сбивались; остатный раз у подьячего вышло сто сорок семь узников, у Ваньки — сто сорок восемь.

У самых Москворецких ворот Ванька хлопает себя по гуляшей голове и говорит подьячему:

— Айда к печуре, там для нас последняя сегодня добыча.

На берегу Москвы-реки чернеет в снегу вход в большую пещеру, ее-то ворье и величает «печурой». Прихватив двух солдат. Ванька вместе с подьячим входят в пещеру, выбивают гнилую дверь и окунаются в смрадную теплоту. Слабый свет, сочащийся им навстречу из-за плавного поворота пещеры, происходит от лучины, при которой бледный, худой мужик в нагольном тулупе, сидя на земле, что-то пишет на клочке бумаги.

— Про сие воровское гнездо не ведал небось, Петро, Яковлев сын? Берите его, вяжите — Алешку Соколова, беглого солдата, ведомого банного вора!

— Это, Каин, в грех зачтется тебе, — грозит странный писец.

Солдаты вяжут Соколова, а подьячий поднимет с полу клочок бумаги, нагибается к лучине, читает:

— «В Всесвятской бане ввечеру взял 7 гривен, штаны васильковые, в Кузнецкой бане взял в четверг рубаху тафтяную, штаны, камзол китайчатый, крест серебряный…» Это что за диковина?

— Да Алешка летопись собственную давно уж пишет, каждое свое воровское деяние записывает — писатель! Вон там, в углу, целая уже тетрадь…

Ванька сам метнулся за тетрадью, пролистав, прочитал но слогам:

— «А воры московские ведомые: Яков Зуев, да Николай Пива, да Степка Гнус, да Петр Камчатка, да Ванька Каин…» Ты что ж, Алешка, донос на нас подготовил?

Солдаты еле оттянули Каина от Алешки, а подьячий тем временем по-тихому подобрал тетрадку. Успокоившись видом в кровь разбитой Алешкиной рожи, Ванька припомнил, зачем в «печуру» завернул:

— Сто пятидесятый! Али сто сорок девятый? — И махнул рукой на полати в темном углу: — Берите заодно уж и Гнуса, для круглого счета! Где наша не пропадала!

На свою кличку откликаясь, высунул из полатей взлохмаченную голову донельзя пьяный Гнус в одной рубахе — повязали и его.

— Наш человечек, — проворчал один из солдат. — Был уже не раз под кнутом, да в последнюю отсидку сбежал из холодной. С возвращеньицем, Степа!

— Заткни хайло, служивый, — на глазах трезвея, откликается Гнус и вдруг, словно кот, сверкает глазами. — А ты, Иуда, наткнешься у меня на перо!

— Собака лает, ветер носит, — передернув плечами, будто от внезапного холода, Ванька отмахивается. Говорит раздумчиво: — С тобою, Гнус, сто пятьдесят голов уж точно. Пожалуй, сойдет на первый случай.

Улов первой ночной экспедиции поразил генерал-губернатора. По его предложению Сенат простил вору Ваньке Каину все его прошлые преступления, официально принял на службу в сыскной приказ доносителем и сыщиком. Каин получил свою особую команду, его снабдили персональным указом для поимки преступников. Властям города Москвы, полиции и воинским командам особыми указами приказано всемерно помогать Ивану Каину и даже не принимать доносов и жалоб на него, буде такие явятся.

А он трудится, ночами не спит, пачками ловит своих бывших товарищей — воров, разбойников, фальшивомонетчиков, беспаспортных бродяг, беглых солдат; сотни и тысячи их проходят через Каиновы цепкие руки. Все пытаны, все биты кнутом, пять человек повешены, остальные отправились в кандалах в Сибирь. Было очень на то похоже, что Ваньке Каину суждено теперь очистить первопрестольную от преступного люда, да только судьба его снова сделала крутой поворот, на сей раз для постороннего глаза не сразу заметный.