В эти-то радостные декабрьские дни 1741 года Ванька Каин и решил осуществить свою сногсшибательную задумку. В последний раз прошелся он по московским малинам и притонам. Перекликаясь и перешучиваясь с удалым воровским народом, предвидел он, что вскоре его здесь будут встречать по-иному, однако ни стыда перед ворами, ни страха не чувствовал, а только казалось ему, что стоит перед бездонной пропастью, а ее должен перепрыгнуть. Возвращался он в город, на малине в Черемушках переночевав, через Даниловскую заставу и дорогой для смеху спросил у прохожего приказного:

— Дядя, а кто на Москве набольший командир?

— Ищи такового господина в Сенате, парень, — не удивившись, ответствовал приказной. И шмыгнул сизо-красным носом.

Ванька и отправился в Сенат. Туда как раз приехал генерал-губернатор князь Кропоткин, и, пока тщедушный сановник на крыльцо поднимался, Ванька сумел подать ему записку, в которой извещал, что к Сенату некое особливое дело имеет. Князь записку взял, просителю милостиво кивнул — и всего делов. Никакой резолюции на свою записку Ванька не дождался, а когда через час, на морозе за малым не окоченев, попробовал самолично зайти в здание, был выбит с крыльца сторожами.

Где князя Кропоткина имение, Ванька помнил: возникала как-то мыслишка обчистить, да трудновато выходило. Теперь он пришел под крыльцо того высокого каменного дома и принялся поджидать князя уже здесь. Выскочил на крыльцо адъютант, и Ванька попросил его доложить о себе князю, на что адъютант позвал дворника и велел просителя протолкать.

Ванька, однако, сдаваться не собирался. Зашел он в «Руку», ближайший кабак, выпить зелена вина для сугреву и для храбрости, а там за столом разговор:

— Теперь немцам везде окорот[10] будет. Я чай, государыня-матушка Елизавета погонит вместе с поганцами взашей и бесовскую немецкую науку, — убеждал толстого купчину дьячок в обтрепанной однорядке. — И тогда у нас русская, наша православная наука заморскую превзойдет.

— Наука есть штука весьма различная. Во-первых, — загнул купец пухлый палец, — есть и невредная немецкая наука, как лекарская, к примеру, а во-вторых, «дважды два» и по-русски, и по-немецки — «четыре». И прости меня, отче, да только мне ведома токмо одна православная наука — богословские мудрования. Так что немцев бей (эфто немчуре всегда полезно), а науку не трожь, попенок!

Мгновенно на собеседников скосившись, приметил Ванька, что из-за пазухи у купца высовывается кошель — ну так и просится в руки! Однако купец весьма здраво рассуждал, да и не следует Ваньке совершать такие подвиги сегодня. А может, и никогда больше теперь он их не совершит? Главное, надеялся он на такое же руссколюбивое настроение и в высших кругах, а посему появлялась надежда, что ему простят ограбление царского Анненгофского дворца: подумаешь, придворных немчишек русак пощипал!

Хлопнув чарку зелена вина, подождал Ванька, не скажет ли купец, сосед его по столу, еще чего-нибудь умного, однако тот молчал, усердно очищая тарань. Горячая волна вынесла вора из-за стола, согревала сердце и на морозе, теперь он смело вбежал на княжеское крыльцо, а встретив в огромных сенях адъютанта, столь убедительно доказал ему важность своего дела, что тот, хоть и скорчил недовольную мину, но отвел все-таки ко князю Кропоткину.

— К господину князю обращаясь, следует говорить: «Ваша светлость». Понял, мужик? — не оборачиваясь, процедил косоплечий адъютант.

— Как не понять, ваше благородие, — ответствовал Ванька, марая смазными сапогами пушистый ковер коридора.

В домашней обстановке, в кресле у камина, князь Кропоткин показался вору еще более плюгавеньким, чем на ступеньках лестницы Сената.

— Чего хотел важного изъявить, а?

— Я, ваша светлость, известный московский вор, по прозванию Ванька Каин…

— Что? Эй, люди!

— …решил покинуть свое грешное и богопротивное ремесло. Со вступлением на престол нашего солнышка ясного, ее величества императрицы Елизаветы Петровны, дочери Петра Великого, обидному немецкому засилью конец пришел. Тогда я и решил, что теперь нельзя мне, честному русскому человеку, воровать по-прежнему, и раскаялся в своих преступных деяниях, в кражах и в мошенничествах. А тянул я из карманов деньги, платки, кошельки, часы и все, что плохо лежало. Много дурного и непорядочного я совершил, ваша светлость, но людей никогда не убивал, и в разбое не бывал. А где на Москве воры и мошенники, разбойники и беглые солдаты прячутся, сие мне весьма известно, и я хотел бы их поймать. И для того нужен мне конвой, сколько прилично с капралом и писарем, тогда я сегодня же ночью не менее ста воров поймал бы и в Сыскной приказ предоставил. Прошу резолюции милостивой, ваша светлость господин князь!

— А за что тебя, вор, Каином прозвали? — прищурился князь.

— Хитер уж больно и мыслями быстр, ваша светлость!

— То-то! Меня, хоть ты и трижды будь Каином, не перехитришь! Вижу, что и в самом деле государыне императрице хочешь послужить.

— Вестимо, хочу. А то стал бы и медведю в пасть голову добровольно класть…

— Знатная речь народная — так и бьет в самую точку! Эй, адъютант! Чарку водки мужичку! Напьешь — мигом за стол и носом в чернильницу.

Ванька тяпнул почетную чарку, крякнул, деликатно огляделся, закуски не обнаружил и занюхал кулаком.