— И что в тебе нет глубины, — признаюсь я, а затем выдаю ругательство, осознав, как грубо это прозвучало. — Прости. Я только сейчас услышала это со стороны, и это звучит ужасно.

Он перекатывается на бок, чтобы мы оказались лицом друг к другу, и в его глазах загорается понимающий блеск.

— Не извиняйся. Ты не первая, кто так думает. И, наверное, не последняя. — На уголках его губ играет кривая усмешка. — Люди не воспринимают меня всерьёз, потому что я выгляжу как белокурый сёрфер и говорю как тупой австралиец. Но меня это, по правде, устраивает. Это даёт мне преимущество. Застаёт их врасплох, когда они понимают, что я вижу гораздо больше, чем они думают.

— Видишь что?

— Их. Я вижу людей такими, какие они есть на самом деле.

— Да? — Я провожу пальцами по его щетине, и он на мгновение тает от моего прикосновения. — Тогда расскажи, что ты видишь.

— Ладно. Что ж… — Он кивает в сторону спящего Уилла, и его голос становится более хриплым. — Возьмём Ларсена. За пределами этого дома он играет роль. Хороший, скромный славный парень. Идеальный джентльмен.

— И он не джентльмен?

— Нет, джентльмен. Он может им быть. Но ещё у него грязный рот. В постели он зверь. И он безжалостный. Не как его отец — он не раздавит кого-то ради собственного продвижения. Но Уилл и не размазня. Если дойдёт до крайности, он возьмёт то, что хочет. Если придётся выбирать, он выберет себя.

Меж моих бровей залегает складка.

— Он выберет себя вместо тебя? Вместо меня?

— Нет. Но вместо некоторых людей — да. Даже вместо друзей. Но не тех, кого любит. Для нас он последнюю рубашку снимет.

Я улыбаюсь ему в грудь.

— Он любит нас?

— Ты шутишь? Он без ума от тебя, Чарли. И, думаю, я ему небезразличен, да. Думаю, он всегда прикроет мне спину.

Я сажусь, перевожу взгляд на Уилла. Он крепко спит.

— Значит, Уилл безжалостный, но самоотверженный. Он и джентльмен, и зверь. Что ещё?

— Он интенсивный.

— Это я знаю.

— Он улыбается, чтобы скрыть эту интенсивность, но она внутри него. Он амбициозен, но не хочет им быть, потому что думает, что это делает его похожим на отца. Поэтому он притворяется, что у него нет этой врождённой потребности преуспевать во всём.

Боже. Беккет очень проницательный.

Я снова сворачиваюсь калачиком рядом с ним, тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы.

— Ладно. А обо мне? Расскажи обо мне, о всезнающий.

Он касается губами моего лба.

— Ты самый сильный и самый хрупкий человек, которого я знаю.

Я смеюсь.

— Невозможно. Есть такой закон — закон противоречия.

— А?

— Фундаментальный принцип логики. Вкратце: закон гласит, что утверждение не может быть одновременно истинным и ложным в одном и том же смысле.

— То есть… оксюморон?

— Да, если хочешь использовать более просторечный термин, — говорю я надменным голосом.

Он усмехается.

— Ещё одна правда о тебе: ты не сноб, хотя иногда притворяешься.

— Что ещё, умник?

— Ты перфекционистка.

— Это и так ясно.

— Потому что боишься быть недостаточно хорошей для своей семьи.

Я замираю.

— Ч-что?

— Поэтому ты так сильно себя загоняешь. Ты всегда пытаешься быть идеальной, потому что думаешь, что если хоть раз оступишься, твоя семья будет любить тебя меньше.

Моё сердце сжимается, его слова бьют в самую точку — к чему я совсем не была готова.

— Что ещё? — спрашиваю я дрожащим голосом.

— Когда ты в режиме Шарлотты, ты никогда не позволяешь себе расслабиться, ты всегда начеку. Ты всю жизнь пытаешься доказать, что достойна любви.

Каждое слово — как крошечный острый скальпель, вскрывающий правду, которую я всегда глубоко прятала под всеми своими достижениями и улыбками. Мои глаза горят, щиплет. Я пытаюсь сглотнуть, но комок в горле не двигается с места.

— Я… — Я моргаю, пытаясь сдержать слёзы, но уже поздно.

Они льются потоком, катятся по щекам, а рыдание сдавливает горло.

Беккет ругается, когда понимает, что происходит. Он встревоженно садится, притягивая меня к себе на колени.

— Чарли. Прости, детка. Я не хотел заставить тебя плакать.

Слёзы всё текут, и я ненавижу это. Ненавижу, какой уязвимой себя чувствую. Ненавижу, как он вытащил все эти страхи на свет и заставил меня посмотреть им в глаза.

— Прости, — в его голосе звучит боль. — Я грёбаный идиот. Я не умею заниматься этим дерьмом. Уже не умею. Мне не стоило ничего этого говорить.

Новое рыдание сотрясает моё тело.

— Пожалуйста, перестань плакать, детка. — Он уже умоляет меня.

Шум будит Уилла.

— Что случилось? Ты в порядке?

Глубокая тревога в его глазах разбивает что-то внутри меня. Я плачу ещё сильнее, грудь ходит ходуном, когда рыдания, которые я так долго сдерживала, вырываются на свободу. Слишком много. Слишком много правды. Слишком много уязвимости.