Доктор Вершинин оказался маленьким, круглым, лысым человечком в белом халате, из-под которого торчали, видимо, очень модные ботинки с перламутровыми пуговицами. Кабинет — просторный, чистый, пахнущий озоном и ещё чем-то медицинским, непонятным, но неприятным. На стенах — анатомические таблицы, в углу — человеческий скелет на подставке. Скелет улыбался. Посетитель улыбаться не хотел.

— Раздевайтесь, — скомандовал Вершинин, доставая непонятный прибор, отдалённо похожий на стетоскоп.

Семён снял пиджак, рубашку, стянул нательную. Маскировку он держал локально, сосредоточив на плече, стараясь не думать о том, что энергия медленно, но верно утекает.

Врач начал осмотр. И пациент понял, что ни фига не прокатило.

С помощью псевдостетоскопа, оказавшегося портативным аналогом МРТ, доктор создал объёмную проекцию Сёмного тела, исчерченную непонятными линиями и знаками, и дальнейшие манипуляции проводил в основном с ней. Нет, кое-что перепало и оригинальной тушке — ему ощупали живот, шею и бицепс, посветили в глаз фонариком… ну, с виду фонариком, теперь попаданец ни в чём не был уверен, — даже приложили молоточком по колену. Но в основном изучалась голограмма.

— Истощение средней степени, — бормотал Вершинин, делая пометки карандашом. — Улучшающееся, впрочем. Мышечный корсет развит неравномерно… интересно. Сердце в норме. Лёгкие… чистые, хм. Удивительно чистые для городского жителя… Рубцовые изменения кожи — множественные, различной давности…

Он дошёл до спины. Остановился.

— Шрамы от порки… определённо, кнут, — констатировал врач. — Старые. И вот эти — ожоги? Нет, скорее… гм.

Дальше внимание привлекли руки. Запястья. Вершинин посмотрел на них, посмотрел на Семёна. Ничего не сказал. Сделал пометку.

Грим сидел хорошо. Визуально — просто нормально,но еще и навык маскировки добавлял правдоподобия. Но вот на проекции это место явно выделялось, очень нехорошо выделялось. Настолько, что доктор переключился с голограммы тела на, собственно, тело. Пациент почувствовал, как врач прикоснулся к коже. Именно туда, к клейму. Пальцы были прохладными, и — Сёма ощутил это с болезненной отчётливостью — они остановились. Замерли на секунду. Потом — ещё раз прошлись по коже, уже медленнее, тщательнее.

На ощупь Вершинин тоже что-то почувствовал. Не мог не почувствовать, потому что текстура грима отличалась от текстуры кожи, и пальцы врача — пальцы человека, который провёл тысячи осмотров, — уловили разницу мгновенно.

— Что это? — доктор нахмурился. — Здесь… что-то нанесено?

— Мазь, — быстро сказал Семён. — Лечебная. От старого ожога.

Вершинин посмотрел на него поверх пенсне. Взгляд был скептическим, но не враждебным — ну, пока.

— Позвольте.

Он взял ватку, смочил чем-то из пузырька — и, прежде чем Семён успел отдёрнуться, провёл по плечу. Грим пошёл. Не сразу, не полностью — но достаточно, чтобы из-под телесной краски проступили линии. Контуры щита. Фигуры на нём. Корона сверху. И — две грубые перечёркивающие линии, крест-накрест.

Вершинин отшатнулся. Буквально — отступил на полшага, как от раскалённой плиты. Лицо его побелело. Семён видел, как меняется выражение — от профессионального любопытства через удивление к… страху? Нет, не совсем. К осознанию.

— Это… — начал Вершинин и осёкся.

— Это что? — Семён старался звучать невинно. Получалось откровенно паршиво.

— Подождите здесь, — врач положил ватку на стол, снял очки, надел обратно. Руки чуть дрожали. — Подождите. Никуда не уходите.

Он вышел из кабинета. Попаданец слышал его шаги в коридоре — быстрые, нервные. Потом — приглушённый разговор за дверью. Два голоса. Один — Вершинина, торопливый, взволнованный. Второй — ровный, спокойный. Долгих. Конечно, Долгих. Он, похоже, был здесь всё это время — ждал в соседней комнате.

«Ну вот и всё», — подытожила Шиза. «Не авоськнулось».

— Молчи, — прошипел Семён. — Вдруг услышат, мало ли.

Дверь открылась. Жандарм вошёл первым — лицо каменное, непроницаемое. Вершинин — за ним, бледный, весь на нервах.

— Покажите, — сказал Долгих.

Семён молча повернулся, подставив плечо. Гэбэшник подошёл, посмотрел. Не прикасаясь — просто смотрел, долго, секунд тридцать. Потом достал из кармана платок, протёр остатки грима. Клеймо проступило полностью — а фиг ли уже скрывать-то.