— Сначала разберусь с чужими проблемами, потом, может, доберусь до своих, — со смехом машет рукой Геля, а Глеб вдруг шепотом вместе с ней произносит эту фразу и ужасается.

Да, он определенно знал, что она скажет. Он сейчас как будто смотрит кино, и к этой картине он точно писал сценарий или, по крайней мере, уже где-то его читал.

— Дежавю, — говорит Глеб сам себе.

— Что? — Геля наклоняется к нему, потому что музыка в баре стала совсем уж невыносимо громкой.

— У вас бывает дежавю? — спрашивает он.

— Я слышал, что это сбой в работе памяти, — встревает Александр. — Когда новая информация ошибочно попадает в отдел долговременной памяти вместо краткосрочной, и мозг считает, что это воспоминание.

Глеб кивает, а Геля вскидывает руку, чтобы подозвать официанта. Официант приносит чек, и Геля тут же, в два профессиональных движения, складывает из чека маленький кораблик оригами. Глеб может поклясться, что видел такое много раз до, именно это — кораблики из чеков, тысячи, миллионы мгновенно сложенных корабликов. Сейчас она оставит его на столе. Оставит. Сейчас. И она оставляет. И еще одно очень странное ощущение: Глеб уверен, что на плече у нее есть маленькая татуировка — колибри — одним штрихом. Эта картина вдруг всплывает в его сознании совершенно отчетливо. Глеб начинает суетливо искать способ проверить свою догадку. Осмотревшись, он видит у бара обильно татуированного парня.

— Во дает, — бросает Глеб небрежно, кивком указывая на него. — Надо ж так себя забить!

— Да-а-а, — протягивает Александр и отхлебывает из бокала пиво.

Геля не реагирует.

— У вас есть татуировки? — спрашивает Глеб в лоб.

— Есть одно напоминание о юности, — улыбается Геля.

— И что там?

— Ой, слушайте, совершенная ерунда.

— Птица?

Почему-то он был уверен. В памяти всплыло четкое изображение.

— Нет. — Геля машинально поглаживает руку. — Неважно.

— Покажете?

Геля смотрит на него странно:

— Зачем?

— Не знаю. — Глеб как будто сомневается в ее словах. — Интересно.

— Оно того не стоит, правда, — говорит Геля и обращается к Александру: — Мне кажется, нам пора.

Александр кивает и, опрокинув бокал с пивом в рот, выходит в уборную.

Геля снова вскидывает руку. Глеб пугается, что она сейчас уйдет, а он так и не узнает, как они связаны. Возможно, это все игра его воображения — за последние несколько дней так много всего произошло, что он уже устал удивляться и просто хотел найти хоть какие-то ответы.

Понимая, что это последний шанс, он вдруг хватает ее за руку.

— Покажите, — говорит он, глядя на нее, как безумный.

— Отпустите, — сдержанно цедит Геля, — вы делаете мне больно.

Глеб разжимает руку и роняет голову в ладони:

— Вы простите меня, я сам не свой в последнее время. Ничего не понимаю.

— Бывает, — холодно говорит Геля, потирая запястье.

Наконец подходит расслабленный официант.

Геля сует ему банкноту, которой едва ли хватит, чтобы покрыть весь счет, и в шутку добавляет по-русски:

— Ни в чем себе не отказывайте.

Глеб докладывает деньги и машинально повторяет эту фразу про себя вместе с Гелей.

— Да что за черт! — восклицает он, и Геля встает от греха.

— Подождите. — Глеб (опять за свое) хватает ее за руку (уж не маньяк ли наш Глеб?). — Пожалуйста, поймите, я не сумасшедший, но я точно вас знаю… Я откуда-то знаю, мне надо понять…

— Вы пьяны, — говорит Геля. — Отпустите меня, сейчас придет Саша и, не дай бог, будет драка.

— Просто покажите, — настаивает Глеб. — Покажите татуировку. Где она? Здесь?

Глеб одной рукой держит ее за запястье, а второй вцепляется и в ворот худи, чтобы оголить плечо.

— Да прекратите вы, что вы делаете, я сейчас буду кричать, — вырывается Геля.

Это замечают расслабленный официант и люди вокруг. Из уборной выходит Александр, и Глеб понимает: у него есть примерно двадцать секунд. В отчаянии он рывком дергает ворот худи и видит то, что искал: маленькую колибри, синий штрих.

Затем — удар в челюсть и темнота.

Егор смотрел на свои руки. Нет, это были не его руки. Охренеть просто. Егор смотрел на них и повторял: охренеть, охренеть. Вы че сделали?

Вокруг было пусто. Егор хотел жаловаться, но не знал куда.

В этот раз он нашел себя в кафельном туалете. Пахло стиральным порошком и хлором, как в бассейне. Подрагивала лампа дневного света.

Егор медленно подошел к зеркалу, ожидая чего угодно, но не этого.

Из маленького зеркала, покрытого патиной, на него смотрело уставшее женское лицо. Она сказала, что мужских квот нет, вспомнил Егор, да, она сказала так, когда он выпил, как братец Иванушка, из стакана.