Он удивлялся своим новым предпочтениям, своему влечению к абсолютно чужой, незнакомой женщине, которая совсем ему прежнему не понравилась бы, своему новому телу, имени, азарту, снова растущему в нем, прямо как опухоль, как соблазн, — быть кем-то другим, стать кем-то другим настолько, чтобы забыть себя.

Но забыть себя удалось лишь на время. Пока Егор в теле Александра был в теле Евы, он еще как-то мирился с реальностью менеджера. Как только наваждение кончилось, Ева показалась ему чужой. Однажды он читал где-то, что любовь — это когда тебе нравится, как пахнет женщина после любви. Потому что до — работают другие законы. После любви Александр попил воды и лег спать, шумно дыша. А утром Ева ему надоела. Все еще горячая, она, не проснувшись толком, ластилась к нему, а ему хотелось вскочить и бежать на кухню. Почему-то ужасно не терпелось показать Еве нового мужа, человека, который умеет готовить завтрак так, как никто другой ей не приготовит. Но сначала (так сказала Ева) надо накормить Андрюшу. Егор прокручивал в голове варианты быстрых детских завтраков, но, встретив мальчика в коридоре, испугался: он никогда так часто и близко не видел детей, тем более не мог осознать, что этот ребенок его. Андрюша смотрел в упор.

— Поклужи меня, пап, — попросил он, и Егор поразился, что ребенок трех лет уже так много понимает и может сказать. В представлении Егора, трехлетка — это животное, которое умеет только есть и орать.

Егор неуклюже поднял Андрюшу Александровыми крепкими руками и очень осторожно покружился вместе с ним.

— Мало, — разочарованно сказал Андрюша, и Егор повторил упражнение.

— Медленно, — сказал Андрюша, и Егор понял, что безнадежен.

— А ты умный парень, да? — спросил Егор и поставил мальчика на пол. — А давай мы с тобой завтрак приготовим?

— Это как?

— Ну, возьмем яйца, овощи, немного пошаманим…

— Не, — отрезал Андрюша. — Поклужи.

— Я иду готовить завтрак, Андрей, — твердо сказал Егор. — Или ты со мной, или… иди поиграй.

Лицо Андрюши сморщилось в готовности зареветь.

Егор испугался, что тот своим ревом разбудит Еву, а сюрприз портить было никак нельзя. Он взял мальчишку на руки и понес на кухню.

— Давай, значит, так, — предложил Егор неуверенно. — Я буду тебе говорить, что доставать из холодильника, а ты будешь доставать?

Андрюша кивнул, шмыгая носом. Рыться в холодильнике было интереснее, чем играть.

— Стоп, — вдруг вспомнил Егор. — А где собака?

— Какая собака? — удивился Андрюша.

— Ну у нас же была собака… Вчера.

— А, это теть-Машкина, — буднично сказал Андрюша и открыл холодильник. — Что достать?

Дни катились, как вагоны по рельсам, все одинаковые. Егор дегустировал жизнь Александра, и она ему нравилась все меньше.

Утром он ехал на работу — долго, муторно, стоял в пробках или висел на поручне в метро, потом делал в офисном автомате плохой кофе, морщась, выпивал его, перекидывался необязательными репликами с коллегами и садился писать отчеты.

Такой скучной (и спокойной) работы не было у него никогда. Он отчаянно тосковал по кухне, по бесконечному авралу и стрессу, по придурочному шефу, по окрикам, которые всегда заглушали даже кипящее масло, по шуму вытяжки и звону посуды.

Он рассматривал свои (не свои) чистые белые руки без единого шрама и ожога и не понимал, что забыл в этом теле.

Приходя домой с работы, кидался на кухню и оттеснял Еву от плиты. Жена легко сдавалась — готовить она не любила и не умела. Егор отрывался: извел все запасы, заказывал мешками продукты, подавал ей все новые и новые свои изобретения, иногда жестко палился — забывал (не знал), что Ева не любит тунец или что от авокадо у нее болит живот. Постепенно запоминал: Андрюше надо мелко крошить, Еве мясо прожаривать до состояния подошвы, пытался объяснить ей, что в стейке прожарки медиум не кровь, а сок, но Ева не особенно интересовалась вопросом.

— Что с тобой происходит? — однажды спросила она, когда вместо того, чтобы заказать пиццу, как они всегда делали по пятницам, он стоял и месил тесто для пиццы самостоятельно.

— А что? — удивился Егор. — Мне просто нравится готовить самому.

— Да ты яичницу раньше не мог себе сам пожарить! — восклицала Ева. — Тебя как подменили.

Егор целым Саней вздрагивал, боялся, что разоблачат.

— Да просто у нас мастер-класс был на корпоративе. — Егор пару раз и правда проводил такие мастер-классы для офисных воротничков. Показывал им, как мариновать и готовить стейки, как резать овощи, как замешивать соуса. — И мне понравилось.

— Но ты готовишь как профи…

— Да я на ютубе уроки посмотрел просто…

Ева, прищурившись, разглядывала нового мужа.

— Иногда мне кажется, — говорила Ева, стоя в дверях кухни, сложив руки на груди, — что ты помешался на своей готовке.

— Смотри, — говорил Егор, не отрываясь от сковородки, — я сейчас положу этот лук в сотейник, он час будет кипеть и в итоге карамелизуется.

— Ты псих, — качала головой Ева и уходила спать.

Андрюша к Егору почти не подходил. Как собака, он чуял подмену, плакал, когда Егор брал его на руки и тащил на кухню. Пусти меня, пусти, кричал мальчик, и Егор отпускал его. Андрюша убегал, потом приходил и тихо стоял у стола. Он рассматривал отца издалека, как будто искал в нем прежнего.

— Папа не умеет готовить пиццу, — упрямо говорил всевидящий Андрюша. — Папа иглает со мной в лего.

Егор не хотел играть. Он знал, что мальчика нужно хорошо кормить, и кормил — откармливал, как румяного поросенка.

Друзья Сани, которые постоянно названивали и звали его с собой то на дачу, то в лазертаг, то на футбол, тоже постепенно сдались и иссякли.

Пошли слухи. Мужики говорили, что он, как баба, все время у плиты.

Ева закатывала глаза и сообщала, что перед людьми стыдно.