— «Что это?» — ответил ему ничей голос эхом.

Егор одним махом выпил содержимое пробирки.

— Сладко, — сказал он сам себе. Он привык описывать вкусовые ощущения как повар. — Но не приторно. Послевкусие — щепотка копченого розового перца…

— Опишите как ощущение, а не как вкус, — перебил его голос.

Егор задумался:

— Это как?

Ему точно требовалась подсказка.

— Ну что вам напоминает этот вкус? Сладость — она какая?

— Резкая…

— Резкая как что?

«Как пуля дерзкая», — вспомнил Егор какой-то детский дворовый фольклор. Детство. Двор. Резкая.

— Резкая, как поцарапанный в детстве локоть. Как свежий мокрый след на траве, когда выходишь из озера.

— Неплохо, — похвалил его голос. — Дальше.

Дальше дверца снова открылась. Егор хотел вернуть пробирку, но руки отказались ее забирать, указав жестом просто бросить ее в мусорное ведро под столом.

В этот раз руки поставили перед Егором фарфоровое блюдце с фиолетовой каплей. Нагнулся: капля пахла дождевой водой из бочки, мокрыми листьями в конце августа, чем-то ускользающим — вечер у бабушки на кухне, сквозняк треплет пожелтевший от времени тюль. Егор коснулся капли кончиком языка, она оказалась жирной, тяжелой, как ртутная. Вкус — густой и сложный — не сразу раскрывается — от терпкой сладости с едва уловимой кислинкой до горечи в финале. Так бывает, когда возвращаешься в чужой дом, которому рад, но где никто тебя больше не ждет.

— Что скажете? — Голос заставил Егора вздрогнуть.

— Я…

Егор почувствовал жар. Этот вкус надежды. Прилив энергии заставил его думать, что все впереди — раз он умеет улавливать такие оттенки вкуса. Что стоит еще постараться и поискать снова работу — не чтобы кому-то доказать — шефу или последней девчонке, — а себе, только себе самому.

Дверца опять с визгом поднялась. На сей раз бокал. В нем жидкость, внешне напоминавшая «Фейри». Химическое что-то, подумал Егор, вытирая тыльной стороной ладони испарину со лба. Поднес к носу бокал и немного поболтал им, как будто пробует вино. Налитое пахло садом после дождя и яблочной кожурой, Егор на мгновение задумался, влияет ли цвет на то, что он чувствует, когда пробует? Возможно, если бы жидкость была синяя, а не зеленая, он воспринял бы ее иначе… Осторожно отпив, Егор ощутил, как тепло расползается по телу, ноги становятся ватными, а весь мир скручивается в яркий расплывчатый клубок, как если бы выпил что-нибудь крепкое.

— Что это? — сдавленно спросил Егор.

Напиток придавил его к полу.

— Что, например? — вторил ему голос.

— Что-то тяжелое, липкое, как вина, день смерти отца.

Егор произносит это и думает: какого отца? Мой отец жив. Но не успевает ничего сказать, ничего опровергнуть.

Плевать, думает Егор, все равно здесь не я, мне не тридцать лет, я не менеджер, я не женат.

В последний раз дверца открывается медленно, или просто Егору кажется, что все замедлилось, он и сам устал и откинулся на спинку офисного кресла. Руки ставят перед ним тарелку.

— Это последнее, что вам нужно продегустировать, — сообщает голос.

И Егор наконец видит лицо говорящего. Он наклоняется к окошку. Это мужчина с бородкой и подкрученными усами. Еще на нем шляпа, что совершенно неуместно. Егор устало думает сквозь пелену, что на кухне в таком виде работать нельзя. Потом он трогает свое собственное лицо и понимает, что давно не брился. То есть как давно, удивляется Егор сам себе — он ведь всегда бреется перед сменой.

От тарелки, стоящей перед ним, поднимается густой, медленный пар, серый, как дыхание морозным утром. Между горячим и холодным так много общего — тягуче думает Егор. Он берет вилку, которая ему наконец пригодилась, и пробует нечто в тарелке. Он не может решить, что это, как будто картинка до конца не подгрузилась. Сначала это что-то вязкое, горчит травой, на языке — приятно жжет медом. Что-то тянется вдоль позвоночника — тихое и упрямое. Вечер у костра, долгие посиделки в баре, воскресное утро первого января, когда не хочется просыпаться. Егор ощущает похмелье, ноги тяжелые и не гнутся, он хочет вытянуть их, но всерьез не понимает, зачем такие усилия.

В кабинке становится тесно, стены сжимаются, воздух густеет, душно, Егор расстегивает рубашку, пытается оттянуть галстук, но тот крепкой петлей сидит на шее. Егор думает: что за черт? Откуда у меня вообще галстук? Я отродясь его не носил. Он хочет оттолкнуться ногами от пола и выехать на кресле из кабинки в общее пространство, но ноги не слушаются, он выставляет вперед руки, чтобы толкнуть стену, но руки не его — пальцы короче, часы пижонские, кольцо, кольца-то у него точно не было с утра.

Пока он рассматривает свои руки, в двери появляется женщина с бумагами.

— Спасибо вам, Александр, — говорит она уверенно, хотя он точно помнит, что даже не представлялся. — Можете выбрать подарок: пачку печенья, вафли или байховый чай…

Егор все это пропускает мимо ушей и говорит:

— У вас есть зеркало?

Дверца в стене снова шумно открывается, человек с лихими усами протягивает Егору бейдж: «Александр Сиверцев, менеджер по маркетингу».

Он берет бейдж и смотрит с удивлением.

— Спасибо вам, Александр, — повторяет человек, точь-в-точь как женщина. — Ваша дегустация начинается.

Егор теребит бейдж, пальцы дрожат. Вкус надежды сменяется вкусом кислого офисного кофе.

Он выходит, шатаясь, из дегустационной комнаты и бредет в раздолбанный туалет в конце коридора. Двери кабинок болтаются на ржавых петлях. В унитазах журчит вода. Егор осторожно заглядывает в круглое заляпанное зеркало, висящее над раковиной со сколом. Пахнет ржавчиной, мочой и хлоркой. Из зеркала на Егора смотрит незнакомый мужчина лет тридцати, уставший, похмельный и сонный.