— Ты меня убиваешь, — признался Макс. — И лечишь. И я не знаю, что больше.

Вика зацепилась за его горячие плечи, напомнившие раскаленную на солнце гальку, и подалась вперед, но он ловко подхватил ее под лопатки и опрокинул на спину, нависнув сверху и придавив к кровати ее запястья.

— Меня дважды просить не надо, — недобро усмехнулся Макс. — Тем более тебе.

«Я заслужила, — убеждала себя Вика, чувствуя, как лихорадка охватывает тело, как сгорают баррикады, через которые никто не должен был перейти. — Я заслужила его».

От него пахло вином, хлебом и сталью. Вика прижалась к нему грудью и почувствовала быстрый, сбивчивый, как ее собственный шепот, стук сердца. Одежда чувствовалась, как путы, как смирительная рубашка, свободы, свободы, только и всего. Поцелуи, как стрельба вслепую, приходились куда попало — в плечи, шею, грудь. И Вика подставлялась под эти пули с радостью, с удовольствием, и крылья были уже ни к чему — некуда лететь.

Только падать.

В темноте Вика чувствовала себя увереннее — бесконечный день подходил к концу и Макс, очевидно, был повержен. Он положил голову ей на живот, курил, выпуская сизые змейки дыма к потолку. Викина расслабленная рука покоилась у него на груди, словно страж на последнем рубеже. И то невозможное счастье, которым заволокло глаза и затопило горло, бурлило внутри, ища выхода в словах.

— Я раньше ненавидела сигаретный дым, — протянула она, провожая взглядом неведомых призрачных чудовищ, уплывавших в темноту с дыханием Макса. — Но у тебя красиво получается.

— Это что, единственный комплимент, который я заслужил? — откликнулся он непривычно низким хриплым голосом. — И ты переспала со мной только потому, что я красиво курю?

— А если так, то что ты будешь делать?

— У меня еще две новые пачки в загашнике. Устанешь любоваться.

Вика шутливо пихнула его в плечо, но он только расслабленно улыбнулся. Впервые она видела его таким распущенным, таким беспечным, таким умиротворенным. Все, что довлело над ним, все что мучило и дробило его в крошево, забылось до рассвета. Вика не надеялось, что оно исчезло, и изредка набегающие на чистые глаза Макса тучи помогали помнить. Но пока он принадлежал ей практически полностью, и впервые ей это льстило.

Он смежил веки, задремав, а Вика продолжала ладонью собирать удары его сердца. А ведь оно уже останавливалось… «Никаких архангелов с ключами». Макс, Макс, как ты дошел до этого и как выполз из трясины, в которой остались миллионы других, сломленных, ненужных?

Вике вспомнилась та ночь, когда она ждала скорую и боялась войти в комнату, потому что в ней металось чудовище. Чудовище выло, налетало на стены, крушило мебель. Потом жалобно заскулило. Захрипело, закашляло, отрыгивая выпитую воду. Машка заперлась в Фединой комнате, мать испугалась настолько, что не могла орать. И только отец, еще полный сил и воли, молча сжимал Викино плечо, пока издалека к ним неслись спасительные проблесковые маячки.

Многим позже, когда все было кончено, диван починен и пол отмыт от рвоты, Вика поняла, что в ее жизни не случалось ничего страшнее. Даже теперь, похоронив отца, в кошмарах она видела не гроб с пергаментным лицом среди кремового атласа, а перекошенный рот, из которого текла грязно-желтая слизь.

И вот Макс, безмятежно дышит полной грудью, лишь пальцы подрагивают на Викиной лодыжке. Красивый, состоятельный, самовлюбленный. Жесткое лицо смягчает улыбка. Если бы не развод — с него можно было бы писать портрет безупречного человека. Из каких глубин родилась в нем эта безупречность?

Вика осторожно переложила его голову на подушку, накинула объемный махровый халат, добрела до куртки и достала телефон. Поднялась в уборную на втором этаже — лицо отчего-то зудело и хотелось умыться. Холодные капли осели на щеках, когда Вика зажгла экран и увидела пропущенный звонок. С минуту колебалась — второй час ночи, а с другой стороны — ведь договаривались же. И она перенабрала номер, который до сих пор был вышит в памяти красной нитью.

— Викуля, — сонный голос скользнул внутрь нее, и Вика поняла, что баррикады, снесенные Максом, на самом деле были из бумаги. — А я уже начал волноваться.

— Как ты? — полушепотом, боясь разбудить Макса, спросила Вика.

— Хорошо. Скучаю по тебе.

— Я приеду. В воскресенье, наверное. Что привезти?

— Не надо, не траться. У нас здесь все необходимое есть, ты же знаешь.

— Шоколад?

— Да, пожалуй, можно.

Он помолчал, поскольку обычно рассказывала она, но теперь ей не удавалось выбрать слова, не касающиеся Макса.

— У тебя что-то случилось? — спросил мягкий голос, когда-то исступленно оравший на нее в наркотическом бреду. — Ты тяжело дышишь.