– Провалил?
– ахнул Огаэ.

– Ну да.

– А что спрашивал ли-шо-Миоци?

– Спросил, как рассчитать высоту солнца по тени...

– И ты не смог ответить?!

– Я запутался... Бег я сдал хорошо, - мрачно добавил Раогаэ.
– Ли-шо даже похвалил меня. Эори провалил все - и бег, и чтение, но он, как демон Уурта, силен в этих дурацких задачах по землемерию. Его папаша тут же околачивался - что-то говорил ли-шо-Миоци о торговле с Фроуэро. Думаю, уговорит его взять сынка.

Огаэ вздохнул. Ему нравился новый великий жрец Шу-эна Всесветлого - высокий, сильный, в простой белой льняной рубахе, всегда погруженный в свои мысли.

"Он всегда молится?" - спросил как-то он у Раогаэ, который чаще видел жреца, чем батрачивший целыми днями на учителя Огаэ.

"Не знаю... Он молится Всесветлому до восхода солнца и вечером на крыше храма, а когда гроза, он идет молиться Великому Уснувшему на башне Шу-этэл. Это за городом".

"Мне кажется, он молится всегда", - уверенно ответил тогда Огаэ.

"Ты что, тоже влюбился в ли-шо-Миоци, как моя сестрица?" - высмеял его старший товарищ.

Раогаэ было уже почти тринадцать, и он считал своим долгом высмеивать всякие "девчоночьи глупости". Конечно, Раогай стреляет из лука не хуже его, и с землемерием у нее никогда не было сложностей, хоть она и не ходит в храмовую школу, а занимается с домашним учителем. Но, как только она увидала этого нового жреца на церемонии входа в храм, она и думать забыла, что собиралась уходить в девы Шу-эна, когда отец случайно обмолвился, что не дурно бы выдать ее замуж за белогорца.

"А он никогда не женится, ха-ха!" - дразнил сестру бессердечный Раогаэ.
– Он посвятил свою жизнь поиску Великого Уснувшего!" "Дурак!" - кричала сестра в ответ, и было непонятно, кого она имеет в виду - своего рыжего, как и она брата, или зеленоглазого и светловолосого великана-жреца.

– Ты что это? Опять ревешь?
– Раогаэ похлопал Огаэ по плечу и протянул ему несколько сладких плодов гоагоа. Добрый, нетерпимый к любой несправедливости, он с самого начала взял юного ученика под свое покровительство, и судьба щедро отплатила ему за это великодушие. Огаэ прекрасно решал задачи по землемерию, сложению и дробям, кроме того, он с легкостью читал самые сложные свитки "с листа", не мыча и не запинаясь, как многие мальчики, уже давно учившиеся в школе Зэ.

– Отец все не приходит, - всхлипнул Огаэ.
– А учитель Зэ не пускает меня на уроки, пока отец не заплатит.

– Он же забрал у тебя свиток в уплату!
– возмутился Раогаэ.

– Он сказал - это за прошлый год.

– Но твой отец платил за прошлый год!

– Учитель Зэ сказал, что этого мало...

Раогаэ нахмурил брови. Конечно, быть учеником-переростком, который учится в храмовой школе дольше всех и ежегодно с завидным постоянством проваливает испытания для перехода на следующую ступень - незавидная доля, но прийти в школу учеником, а стать кухонным рабом по прихоти учителя Зэ - несравненно хуже. Отец Раогаэ, воевода Зарэо, хоть и строг по отношению к сыну (это дочери, Раогай, все позволено), но никогда не допустит, чтобы из его сына сделали раба. В их жилах течет царская кровь древнего рода Аэолы, который отстранил от власти Нэшиа. С тех пор царская власть заменена советом жрецов - Иокаммом, в котором решающий голос - у жрецов Шу-эна Всесветлого. "Пока еще", - сумрачно говорит воевода Зарэо. "Нилшоцэа - ууртовец, хоть и не из Фроуэро, а из Аэолы, и он рвется к власти".

– А ты ходишь утром смотреть, как молится Миоци?
– спросил Раогаэ.

– Да, - кивнул Огаэ, и улыбнулся сквозь слезы.

– Зэ не заметил?

– Нет пока. Он долго спит.

– А ли-шо-Миоци?

– Тоже не заметил. Ты знаешь, когда он возжигает ладан Всесветлому, он не замечает ничего, - благоговейно произнес Огаэ.

Ученик жреца Всесветлого.

На верхней площадке храма Шу-эна, среди колонн, соединяющихся своими вершинами в полукруг под сводом, горел священный огонь. Солнечный диск уже полностью поднялся над городом, изливая свет на улицы и покрытые весенней зеленью внутренние дворики и палисадники, на белокаменный храм Шу-эна, на башню, на темно-красные камни храма Уурта, на рощу Фериана. Было время утренней молитвы. Ли-шо-Миоци нараспев повторял слова белогорского гимна.

– В видении твоем забывает себя сердце...

Он бросил на угли жертвенника пригоршню ладана, и невзрачные крупинки, расплавляясь, вознеслись клубами легкого ароматного дыма. Солнечный луч пронизал их.

Он склонился, простираясь перед жертвенником. Благовонные ветви дерева луниэ потрескивали в огне, их горький запах смешивался с запахом горного ладана.

Он долго лежал ниц, простирая руки вперед, и молился. Когда он встал, угли уже покраснели, ладан расплавился, а солнечные лучи раскалили медное изображение Шу-эна, проходящего через царство мертвых, лежащее за горизонтом вод. В ярком предполуденном свете Миоци заметил краем глаза какую-то тень.

– Подойди ко мне, - приказал он мальчику, спрятавшемуся у основания молочно-белой колонны. Тот, широко раскрыв глаза, в которых мешались страх и восторг, подошел к жрецу.

– Велик Шу-эн Всесветлый, - раздался тонкий голосок. Миоци чуть было не рассмеялся - так неподходяще зазвучал он рядом с высящимися мраморными ступенями жертвенника.

– Велик Шу-эн Всесветлый,- ответил жрец мальчику. Внезапно Миоци узнал в нем того самого ученика, которому он дал когда-то горсть орехов из храмовой корзины за лучшее чтение. Миоци еще тогда бросилась в глаза его неестественная бледность, но теперь мальчик казался еще более заморенным.