– А отчего ты тогда не спрашиваешь, почему я не знала о своем возрасте? Ты сказала: да, но... Что, но?

– Ничего, - смешалась она.
– Я просто так сказала.

– А ты успела спросить Соммнианса, есть ли у него дети?

– Что? Как?!

– Например, дочь, пятнадцати лет... почти твоя ровесница.

– Ты врешь!
– Витта вскочила, как облитая кипятком.
– Ты специально так говоришь!

– Вру. Успокойся. За то после такого, тебе любой побег будет казаться пустяком.

Она швырнула в меня подушку, а я засмеялась. Да, это была настоящая игра с огнем, а к огню я теперь относилась по-особенному. Витта должна была меня понять, пусть ей это понимание было и не по душе. Пусть она возненавидела бы меня сильнее, но все равно понимала, - отчего и зачем все случилось именно так.

– Я тебя ненавижу!

– Я знаю.

– Мало того, что ты... так ты еще...

– Что?

– Гадюка!

– Крыса, если точнее.

– Если б ты только знала...

– Не знаю, скажи.

Витта замолчала, забрала покрывало и ушла в смежную комнату. Все, все ниточки наметившегося раньше примирения, порвались. Но я хотела, чтобы последнее слово осталось за мной. Я подошла и, не переступая к ней порога, встала в дверном проеме:

– Витта, все, что ты думаешь обо мне - законно, до последнего слова и до последнего обвинения. Но я не хочу, чтобы ты неправильно подумала о своем отце. Теперь ты прекрасно знаешь, на своей шкуре испытала, что значит бояться за жизнь родного человека, и должна понять те причины, из-за которых он уберегает тебя от Змеиного Алхимика. И запомни еще одно, - нет ничего выше родительской любви, нет ничего более вечного и незыблемого. Это на всю жизнь, это до последнего вздоха, и этого у тебя никто и никогда отнять не сможет.

Не услышав в ответ ни шороха, я вернулась к себе. Теперь было и вовсе не уснуть. Я только подвинула поближе к стене комнаты прикроватную лежанку и легла там, - сторожить, оберегать, прислушиваться к скрипу открываемых тайных створок и возможному звуку эльконновских шагов.

Утром, действительно, на площади собралось множество экипированных ратников. Все верховые и при оружии. Варта они не увели, это я точно знала, - он бы не пустил на себя такого седока. Нужно было бы постараться, чтобы Витта уехала из замка именно на нем.

– Илиан красив и молод.

Я недоуменно обернулась от окна. Это было первое, что Витта сказала мне за все утро, а встала она хмурая, измученная, и немая. Я думала, что она и не заговорит со мной.

– Мне кажется, ему нужна не печать, а твоя благосклонность.

Мое недоумение возросло.

– С чего ты взяла?

– Все эти вечера, когда нам приходилось ужинать вместе с ними в трапезной зале, он не сводил с тебя глаз, и разговаривал почти всегда только с тобой.

– Это он отвлекал мое внимание от вассала, чтобы я не мешала его хозяину нагло пялиться на тебя.

– Может это и так, но я тоже права. Он смотрит на тебя особенно.

– Значит, врет, что не жаждет богатого приданного...

– Не врет.

Откуда такое упрямство в девчонке? И вдруг поняла.

– А, так это твой намек, да?

Витта взглянула на меня, и опять мелькнуло что-то неуловимо схожее с Аверсом. Вот-вот, и она станет холодно убеждать меня в том, что для меня будет лучше...

– Ты намекаешь на то, что мне из замка и уходить-то незачем? Что лучше бы мне обратить свое внимание на Илиана, который красив и молод, и больше не вспоминать ни о чем? Скажи уж прямо - исчезни из нашей жизни.

– Нет. Это не намек. Это предупреждение.

– Еще лучше, - я сглотнула подступившую невыносимую горечь, - тогда ты точно будешь знать, что сказать отцу, когда найдешь его. Я полюбила другого, более достойного человека, и осталась...

– Ты не поняла меня. Я предупреждаю тебя о том, чтобы ты не смела поддаваться этому человеку. Он искренний, я чувствую, а это опаснее всего.

– Витта, я, наверное, дура, но я все равно не могу понять, - о чем ты?

Хотя догадывалась, и эта догадка пугала меня своей невероятностью. Девушка изящно сложила на груди руки, и гордо подняла подбородок.

– Как ты думаешь, легко ли всего за четыре года в условиях полного поражения, под гнетом завоевателей, и, не имея никаких прав, встать на ноги настолько, чтобы был не только свой дом, но и своя мастерская?

– Нет.
– Я смутилась непонятно чего.

– Как ты думаешь, сколько на это понадобится сил? Сколько лет засчитается на самом деле, за один год такой проклятой жизни?

– Много.

– А как ты думаешь, сколько раз моему отцу приходилось защищать и укрывать меня от вседозволенности цаттов? Даже от любого их грубого слова? И ни разу при этом не согнул спины в поклоне новым хозяевам Берега.
– Витта прикусила губу, и продолжила.
– Все это он делал ради меня. Я никогда не думала об этом так серьезно, как сегодня ночью.