– Эска, что случилось?

Переобувшись в тапочки, оставив на тумбочке сумку, она сразу вошла к ней.

– Ты заболела?

– Я немного устала и легла поспать.

Но разве можно было скрыть от матери сиплый голос. Она присела на краешек постели и заглянула в лицо Эски.

– Господи, доченька!

Только жалости ей сейчас не хватало. И совершенно не хотелось свидетелей, никаких свидетелей.

– Что случилось, ты почему плачешь? Кто тебя посмел обидеть, милая моя?

– Никто.
– Та всхлипнула.
– У меня не получается диплом! Я ничего не могу! У меня ничего нет, я не знаю, как мне выступать на предстоящей комиссии...

– Вот оно что...
– с явным облегчением протянула мама и, кажется, поверила.
– Такой пустяк, Эска! Ты работаешь без отдыха, вот у тебя и накопилось. Отдохни немного, соберись с мыслями. Скоро у меня отгулы и я помогу тебе с текстом. Вместе поищем книги...

Она приподняла ее за плечи, посадив рядом с собой, и обняла, ласково поглаживая по спине.

– Не переживай.

Эска опять стала всхлипывать, и вновь не удержалась от слез. Из-за этой нежности, из-за подставленного теплого плеча.

– Да что ж такое? Успокойся, солнышко...

Но ее все больше трясло.

– А ты мне не врешь, детка?
– Мать уже серьезно обеспокоенная, отстранила дочь от себя и пыталась посмотреть ей в лицо, но Эска закрылась руками, покусывая губы в усилии не завыть и не закричать.
– Так не плачут ни из-за каких дипломов... это из-за какого-нибудь молодого человека?

– Нет!
– Эска гневно вскинула голову и яростно, глухо, от всего сердца продолжила: - Никогда в жизни я не унижусь до того, чтобы плакать из-за мужчины! Есть гордость и достоинство!

– Если ты влюбишься, то ничего тебе не будет подвластно.

– Чушь. Слюни. Надуманные страсти. Я презираю то чувство, которое превращает человека в глупца и делает его рабом чьей-то прихоти! Как ты могла подумать, что я плачу поэтому?!

– Но почему тогда?

Она снова усадила ее рядом с собой. Эска еще несколько секунд вздрагивала и растирала по горячим щекам не менее горячие слезы:

– Я не знаю, мам. Это, наверное, не я плачу... это плачет другой человек, из другой жизни... кто-то, кто очень много лет назад спрятал их, и так никогда и не выплакал...

– Что ты такое говоришь?

– Это я уже сочиняю.
– Она заставила себя улыбнуться и сделать глубокий-глубокий вдох.

– Давай, я приготовлю тебе твой любимый горячий шоколад с гренками? А?

– Давай.

– Пойдем, посидишь со мной на кухне.

– Нет, я лучше еще полежу немного.

– Не плачь так, Эска. Что бы там ни было, ничто твоих слез не стоит.

Мама открыла в комнате окно для свежего воздуха, и вышла, не прикрыв за собой дверь, а нарочито распахнув ее пошире.

Эска возненавидела Крысу. Она, - никто, человек из ниоткуда, - сумела внести в жизнь Эски ту самую ненавистную болезнь. Любовь, заставляющую испытывать столько плохого - переживания, ожидания, отчаянье, зависимость, тщетную надежду... Эска не соглашалась с этим. Эска глубоко презирала Рыс, за ее глупость, за ее бабью близорукость, за то, как рассыпалось ее сердце от одного взгляда на Аверса. Ведь она свободна... она может делать, что хочет... в мире столько всего неизведанного, неоткрытого, прекрасного, неповторимого, всего, чем можно заполнять и заполнять свою жизнь!

– Тебе лучше?
– Заглянула мама.

– Да.

Ничуть. Как только улеглись гневные, непримиримые и непокорные доводы рассудка, и ничем не прошибаемая истинная правота Эски, так сразу далекий голос Рории шепчет: "случается, что мне снится, как Аверс все еще держит меня в объятиях под ледяным мостом, и ему все равно с какого я Берега... там я была им любима."...

Эска, не чувствуя ни вкуса ни радости, съела гренки, выпила шоколад, снова легла в своей комнате, ощущая только опустошенность. Стало потихоньку темнеть, мама не шумела, не включала телевизор, а села читать у себя книгу, изредка заглядывая к дочери. Много часов прошло, глаза щипало, и тяжелые веки хотелось держать закрытыми, но сон не шел.

– Эска, - раздался мамин шепот, - ты спишь?

– Нет.

– Тебе Берт звонит. Возьмешь трубку или сказать, что ты уже легла?

– Возьму.

К утру опухоль вчерашних рыданий спала. Лицо было бледное и чуть болезненное, но Эска посчитала, что выглядит сносно. Берт оказался, на удивление, более чутким, чем девушка о нем думала раньше. Ей казалось, что голос ее звучал обычно, что она нормально, как всегда, говорила с ним, но Берт к концу беседы обронил робкий вопрос: "тебе плохо?".