— Любуешься? Кстати, я давно не отмечал наших побед. — Фальстаф подошел к карте, выдернул один флажок и вколол его повыше со словами: — Станция Синельниково. — Вколол второй, сказал: — Юзовка, — и, глядя на карту, стал рассуждать вслух: — Если вторая армия выйдет на правый берег Днепра в тыл каховской группе красных, ей конец. Как красным удалось создать этот плацдарм на нашем берегу Днепра? Пришла новая дивизия — сплошь коммунисты. Во главе — немецкий генерал Блюхер. Захватим Херсонщину — это два… Ну и займем Донбасс. И будет уголь — это три. Соединимся с поляками — это четыре. А там — на север. И Москва наша! — И, быстро повернувшись к Юре, в расчете захватить его врасплох: — Вам, подводчикам, лесные товарищи что говорили о военном положении?

Юра смолчал, соображая, говорить или нет? Потом все-таки решил сказать:

— Говорили что-то насчет командира Блюхера… Из рабочих он. Русский. И что-то насчет неудачных десантов врангелевцев на Дон и на Кубань.

— Не врангелевцев, а вооруженных сил Юга России! Насчет Блюхера врут. Немецкий генерал, это совершенно точно. И насчет десантов врут.

Юра хотел возразить. Бескаравайный рассказывал партизанам о том, как тысяча казачьих офицеров высадилась под командованием полковника Назарова между Таганрогом и Мариуполем, чтобы поднять восстание казачества против Советов. Меняя лошадей в богатых станицах, казаки легко уходили от преследования в глубь Донской области. Утром двадцать пятого июня они встретились в районе Константиновки с красными казаками и были наголову разгромлены.

Говорил он и о десанте генерала Улагая. На побережье Азовского моря высадилось четыре тысячи штыков и четыре тысячи сабель, двести сорок пять пулеметов, семнадцать орудий!

Было страшное сражение. Белые восемь раз ходили в атаку, и все-таки их прижали к морю и разгромили, рассказывал Бескаравайный.

— Большевики уже проиграли войну! — донеслось до слуха Юры, вспоминавшего разговоры Бескаравайного у костра. — Вот пустим танки, а мы их много получили, и красные побегут до самой Москвы. Ты видел танки?

— Нет… — И это была правда.

Хотя разговоров об участии танков в каховском сражении он слышал много. Офицеры в парикмахерской Колиного отца особенно ругали какого-то инженерного офицера Карбышева, «продавшегося большевикам» и создавшего на левом берегу Днепра у Каховки предмостное укрепление. На этот плацдарм врангелевцы бросили много бронеавтомобилей и десять английских танков. Думали, что красноармейцы, еще ни разу не видевшие танков, разбегутся. Но красные подбили три танка, три захватили, а четыре сожгли.

— А много среди красно-зеленых ты видел десантников?

— Каких десантников?

— Которые высадились, с моря и напали на Судак.

— Не знаю таких…

— И о том, что Мокроусов и Папанин высадились у Капсихора, тоже не слышал?

— Слышал. Все в Судаке слышали.

— Так сколько же красных десантников?

Юра пожал плечами. Конечно, он мог бы многое рассказать. Он слышал в лагере, что в повстанческой армии, которую возглавлял Мокроусов, есть полки — Симферопольский, Карасубазарский, Феодосийский, Первый конный. Правда, это только по названию полки. В настоящих — больше четырех тысяч солдат, а у партизан — полтораста — двести. И никаких десантников в Судаке, не было — это всё крымские партизаны. Неужели белые взяли Юзовку? Ведь она недалеко от Харькова. Нет, Фальстаф врет… «Чем крепче нервы, тем ближе цель». Надо держаться! В чем его вина? Ну, возил… Но ведь его заставили. Да и страшных нагаек в комнате нет.

Юра с облегчением вздохнул.

— У меня, — сказал Фальстаф, усаживаясь в кресло, — ворох дел, а тут, — он вынул из кармана золотой портсигар и стукнул его ребром по лежащей перед ним тощей папке, — приходится тратить время на ерунду.

Юра повеселел.

— Я бы не возился с тобой, но мне из-за тебя влетело от начальства.

— Из-за меня?

— Да! Неприятности из-за чепухи: придираются, что я не запротоколировал наш разговор. А ведь и так все ясно. И я не чернильная душа, не канцелярист. А ты мне нравишься. Ты ведь охотник?

— Да!

— Вы тогда ловко стащили ракеты и черный порох! Молодцы!

— Когда?

— Не прикидывайся, мне все известно. Ракеты и черный порох из комендатуры, который мы реквизировали у взрывников, добывавших камень… Ладно! Я ведь и сам был молодым и проказничал почище Макса-Морица. Ненавижу канцелярщину, и мне писанина вот где… — Он провел портсигаром по горлу. Затем вынул папиросу, закурил и, выпустив одно за другим несколько дымовых колец, предложил Юре: — Кури!

— Спасибо, не курю!

— Скажи пожалуйста! Или боишься, что дома всыплют? На этот счет можешь быть спокоен: о том, что здесь происходит, не узнает никто и никогда. Наша фирма умеет хранить свои тайны. Ты не бойся, чувствуй себя как дома.

— Я не боюсь!

— Вот и хорошо. Я тоже люблю охоту, но больше — рыбную ловлю. Тоскливо здесь, Юра. Если откровенно, ненавижу эту работу… Ну ладно! Сейчас учтем некоторые детали и окунем свои грешные тела в прохладные морские хляби.