— Первая — Инна Холодовская. В нашей гимназии девочки вместе с мальчиками учатся.

— Ну, второй, какая разница! Значит, ты способный, а способных, как я сказал, и учить наблюдательности не надо. Как ты думаешь, зачем я услал твоего отца?

— Чтобы остаться со мной наедине.

— Без свидетелей. Ведь, ей-богу, все, что ты скажешь, останется между нами. Ни одна живая душа не узнает.

— Эсли узнаэт, нэ будэт живая! — смешно пошевелив носом, добавил князь.

Фальстаф бросил на него предупреждающий взгляд и продолжал:

— Поэтому я просил бы тебя быть откровенным… Рассказать нам все, что ты видел и пережил.

— Мне больно говорить…

Офицеры переглянулись.

— Ты очень провинился перед добровольцами, то есть перед нашей, русской национальной армией, — уже не улыбаясь, сказал Фальстаф. — Ты это понимаешь? Ты стал пособником красных бандитов. Возил их, помогал им…

— Меня заставили…

— Мотивы меня не интересуют. Повторяю, ты служил у этих бандитов и заслуживаешь суровой кары. Только из уважения к твоим родителям мы решили ограничиться твоим чистосердечным признанием. Говори же и не бойся. Никто не узнает.

— Я ничего не знаю… Ночь. Куда едем — не знал. Куда приехали — не знал… Никуда не пускали. Голова очень болит… — Юра замолчал.

— А куда ты возил кого-то там ночью на повозке? Видишь, нам все известно.

Юра отвернулся и уставился глазами в пол. Фальстаф уговаривал его, Карла пугал. Юра упорно молчал.

— До чего же ты, братец, упрям! — сказал Фальстаф. — Разве что действительно болен и говорить не в состоянии…

Офицеры вышли.

Когда затих цокот копыт, Юра взбунтовался. Во-первых, заявил он отцу и матери, он не может все время лежать. Во-вторых, пусть ему дадут настоящий обед. Принесенные сухарики и чай для виду могут остаться, а он хочет есть…

Юлия Платоновна уже убирала посуду, когда на пороге комнаты появилась Тата, как всегда, красивая, завитая, разодетая.

Юлия Платоновна попыталась было предотвратить этот визит:

— Ради бога, Таточка! Очень прошу, зайдите потом! Юра очень болен!

— Подруга детства обязана самоотверженно ухаживать за своим товарищем! Вы хотите разлучить нас? Никогда!.. Правда, Юрочка?

— Входи, Тата, входи! — Юра в знак приветствия поднял руку.

Все-таки он был рад ее видеть.

— Что с тобой, жених? — участливо спросила Тата, присаживаясь на краешек постели.

— Заболел. Голова болит. И горло… И живот… — Юра повыше натянул на себя одеяло.

Юлия Платоновна вышла, унося посуду.

— «Болит сердце, болит печенка, ах, не любит меня девчонка», — пропела Тата. — А я думала, ты охотник, спортсмен, что тебе нипочем ни огонь, ни холод, ни вода! А он провел несколько дней на свежем воздухе и уже раскис, расклеился, из носика течет, горлышко болит… Геракл! «Мамочка, положи компрессик на животик», — смешливым голосом сказала она.

— Да я же здоров! — воскликнул Юра, задетый за живое.

— Здоров?

— Абсолютно! — Юра соскочил в трусиках с постели, перевернулся колесом.

— Ничего не понимаю. К чему же тогда этот спектакль?

— Спектакль? — Юра опомнился. — Так я же действительно немного болен, — произнес он, ложась в постель.

— Ничего не понимаю. Почему ты вдруг скис? — Она задумчиво окинула взглядом комнату, сняла висевшую на стене гитару, взяла несколько аккордов и запела:

Юра очень любил еще мальчиком слушать ее пение и особенно эту песню.

Песня кончилась, а Тата все еще перебирала красивыми пальцами струны гитары.

— Скажи, ты любишь сидеть у костра? — спросила она. — Там, в горах, наверное, жгут костры, вокруг сидят мужественные, бородатые воины. Чудесно! — Тата вздохнула.

— Нет, бородатых там не видно. А у костра, правда, хорошо было. Хочешь, я тебя новой песне научу, там пели у костра.

И он тихонько запел:

. . .

— Ин-те-рес-но, очень интересно! — протянула Тата. — Я потом запишу слова.

Через мгновение, нахлобучив на голову соломенную шляпу Петра Зиновьевича, Тата схватила яблоки и стала быстро жонглировать ими. Глядя на нее, Юра забыл и думать о своей «болезни». Эта способность Таты мгновенно менять облик, перевоплощаться, представляя новый и новый образ, всегда так захватывала Юру, что он при каждой встрече смотрел на нее, как на необыкновенное существо.