Гравикары опустились в Бологом — чуть больше полчаса лета по нынешним временам. Разобрались по рюкзакам и пошли. А потом… Никита просто не поверил своим глазам: та самая, из его века. Которая длинная, зеленая, колбасой пахнет, но не колбаса. Электричка, то есть. И рельсы, на которых она стояла, тоже самые настоящие. Единственный путь, вообще-то, там, где раньше должно было быть много путей, где должны были стоять грязные товарняки и пролетать изящные скоростные. Сейчас ничего этого нет. Кругом лес, несколько заброшенных домишек, здание вокзала в стороне выглядит ухоженным, но каким-то мертвым. Видно, что оставлено как архитектурный памятник. Как покойник после смерти выглядит более чистым, ухоженным, чем был при жизни. И среди этой глуши совершенно живая, настоящая электричка. Правда уже через минуту Никита сообразил, что проводов сверху нет и токосъемники опущены. Ну да, со сверхконденсаторами провода и не нужны, энергию на себе можно возить. Но все остальное в точности, внутри тоже, как убедился Никита, влезая в электричку с низкой платформы. Впрочем, не совсем уж в точности: электричка сияла чистотой, какой никогда не было у настоящих поездов. В ней не было сломанных скамеек, оторванных полок, открученных винтов и гаек, исчерканных стен. Так она могла бы выглядеть, когда только с завода ее выпустили. Так что все же музей. Но живой, постепенно наполняющийся людьми с рюкзаками. Людьми, одетыми тоже совершенно необычно для века двадцать второго. Одетыми как туристы в двадцатом веке. В брезентовые штормовки, джинсы, вибрамы. Не в моделях дело, а в том, что все это было… не новым. Штормовки облезлые, выгоревшие, кое где грубо зашитые байдарочным швом, штаны пузырящиеся на коленях, с оттянутыми карманами, ботинки исцарапанные, скукожившиеся по ноге. Это в веке, когда и одежду-то не стирали, а просто брали новую из линии доставки. Как объясняла Аня, по каким-то эколого-технологическим причинам дешевле новую сделать, чем стирать старую и потом воду очищать. Но это в городе. А тут все в старье, и видно, что долго старались, чтобы такой вид придать. Просто маскарад какой-то.

— Аня, куда мы едем? Я думал, что на реку, а тут то ли музей, то ли карнавал.

— Традиционный фестиваль истории туризма. Никитка, многие мечтают на него попасть, но немногим из них удается. Так что цени и скажи потом спасибо Угомону — это его стараниями мы здесь. Ну и еще река с порогами, как раз тебе для обучения. Так что два в одном, как в твоем веке любили говорить.

— Конечно спасибо Угомону, но честно говоря я не понимаю этих ваших пристрастий к играм в старину. Ну ладно, мы в двадцатом веке, как ты говорила, играли в старину пытаясь бежать от действительности. А вы тоже бежите от действительности? А ведь современная жизнь выглядит вроде бы счастливой, беспроблемной. И почему в двадцатый век? Что в нем-то было такого хорошего?

— Столько вопросов сразу! Давай по порядку. Да, мы тоже в каком-то смысле бежим от действительности. Только не всей жизни, а работы. Такова особенность мозга, что он не может постоянно оставаться в напряжении. Даже если работа очень нравится, даже если доставляет удовольствие. От всего нужен отдых, в том числе и от удовольствия. А лучший отдых — резкая смена обстановки. Отсюда туризм и прочее. В сущности все искусство в каком-то смысле бегство от действительности. Потому то искусство, что очень хорошо отражает эту самую действительность, не слишком привлекает. Портрет, нарисованный художником, лучше фотографии. Почему игры в старину? Ну, это просто. Дают самую резкую смену обстановки, заставляют играть роль. Так что происходит не просто смена внешнего окружения, но и внутреннего облика. И еще позволяют не утратить связь времен, ощутить себя звеном в цепочке, проследить эту цепочку. Почему двадцатый век? А чем он хуже других? В двадцатом веке разыгрывали Бородинскую битву в старинных мундирах, а в двадцать втором туристы и барды двадцатого — такая же экзотика старины, как в двадцатом гренадеры и дамы в кринолинах. Не заводись, Никитка, мы такие же, как и вы были. Люди не очень изменились.

— Ну ладно. Но ты не находишь, что для этого искусственно мять и пачкать одежду — это несколько…

— ВЫПЕНДРИВАЮТСЯ

Аня произнесла это на языке двадцатого века. В двадцать втором тот же смысл передавался другим словом. А Никита вспомнил разрывы, искусственно и искусно нанесенные на новенькие левисы и ли, тщательно растрепанную бахрому и свои усилия на создание потертостей. И ему стало смешно.

С лязгом захлопнулись двери, электричка дернулась и застучала по рельсам. За окном плыл лес, темные сосны и ели чередовались с прозрачной зеленью еле проклюнувшихся молодых листочков. В вагоне уже расчехлили гитары, послышался струнный перебор, ровный гул голосов. И Никиту захватило ощущение дежа-вю. Он уже ехал в такой электричке, в такой веселой компании, рядом с такой замечательной девушкой. Да, конечно же он ездил в электричках в своем веке. И компания тоже была веселой, но тогда кроме них в электричке были и другие люди. Усталые или пьяные, грустные и озлобленные, просто тупо равнодушные. И множество мешков, сумок, тележек. И ненавидящие толчки в спину. Туристов не любили тогда, старались выместить на них всю тяготу убогой жизни, все накопившееся раздражение от сотен ежедневных мелких обид. Ведь они были не такие, они ехали не по делам, не по торговле. Свободные, они ехали развлекаться. Но самое страшное даже не это — отдыхали иногда все. Но они отдыхали не так, как большинство. И эта непохожесть скребла по огрызкам душ, высекая ненависть. Сейчас все иначе, сейчас вокруг все свои. А как раз такого с Никитой в той жизни не было. Так что ощущение, что все это уже было, обманывало.

Электричка ехала без остановок и недолго, минут пятнадцать всего. Потом остановилась, двери лязгнули и началась выгрузка. Станция в глухом лесу — так сначала показалось Никите. Потом он разглядел станционный домик. Бело-желтый, кирпичный, как самые старые, сталинские еще, постройки. В той жизни ему не часто такие встречались. Потом недолгий марш по протоптанной тропинке. В эпоху Никиты здесь должно было быть приличных размеров село, а сейчас только лес кругом. Города-горы втянули в себя всех. Сознание мельком отметило лязг тронувшейся в обратный путь электрички. Высокий железнодорожный мост сохранился от прошлого — сейчас уже поезда по нему не ходят, рельсов нет. Аня повела всех на мост, через реку. Сверху прекрасно были видны плавный изгиб черной реки, зеленая поляна в ярких пятнах уже проклюнувшейся мать-и-мачехи. Синее с легкими облачками небо, воздух удивительно прозрачный и светлый, и лес тоже удивительно прозрачный и светлый. Все сияет какой-то первозданной чистотой. И петли реки крутят куда-то далеко-далеко в желтых, покрытых сухой прошлогодней травой, берегах. Летом густая зелень создаст куда более однообразный и тяжелый тон. И воздух пока еще такой свежий, бодрящий. А на поляне уже устраиваются первые группы, раскидывая яркие цветные мазки своего снаряжения.

Ербол с Сепе только сбросив свои рюкзаки побежали проведать знакомых, а Аня осталась с Никитой учить его надувать экспедиционные лодки. Да по совести учиться там оказалось нечему. На стыковку весла из почти невесомых, но очень прочных трубок и натяжку пленочных лопастей требовались буквально секунды. Хотя пожалуй Никита не догадался бы сам, что весла потом нужно пристегивать к рюкзакам специальным торчащим из середины канатиком с карабином. Это чтобы ветром не унесло. А на воде весло пристегивалось к специальному ушку на деке байдарки рядом с местом гребца. Пока Никита собирал все четыре весла, Аня развернула пакет с самой байдаркой и разложила на земле. Байдарка была сделана из тончайшей прозрачной пленки невероятной прочности. Может пуля бы ее и пробила, но, к примеру, топором и стараться не стоило. А вес двухместного судна едва превышал килограмм. Пришлось перед надувкой и байдарку крепить за нос и корму к колышкам, тоже от ветра. Конструкция байдарки была каркасно-надувная, то есть с каркасом из надуваемых до нескольких атмосфер трубок из той же пленки. Так что вся сборка состояла в том, чтобы качать до полного опупения, пока трубки не станут достаточно жесткими, небольшой ножной насос, а потом перекрыть соединительные клапана. Почетную обязанность качания насоса Аня конечно предоставила Никите, как матросу. Да он и не протестовал даже про себя. Не мог же он позволить Прекрасной Даме заниматься таким нудным делом. Не по мужски бы это было.

В общем, Никита качал, а монотонная работа вызывала в нем такие же монотонные и бредовые мысли. Электричка снова пришла на станцию, и на берег высыпала новая толпа. И Никита неожиданно сообразил, что нигде еще в двадцать втором веке не видел одновременно столько народу. На корриде в Испании… нет, там пожалуй тоже было поменьше. Странно это: ему говорят, что Земля чуть ли не перенаселена, что на ней живет шестнадцать миллиардов человек. А он везде был в небольших компаниях, полупустых залах, малолюдных коридорах. По сравнению с этими домами-городами, Москва конца двадцатого века кишела людьми как муравейник. А сейчас нет этих толп и массовых сборищ. Да для них даже и места нет, если только как вот здесь, на природе. Все дело в этих гипердомах. Еще бы, на тысячу жителей одного этажа приходится площадь в четыре квадратных километра. Есть где аукаться.

Впервые такой проект Фирма разработала как эко-дом еще в середине прошлого века. Потом хотели строить их на севере России, где в обычных городах жить было не так и удобно. И в конце концов по иронии судьбы первый гипердом был построен во Франции. Тогда Фирма предполагала построить там одно из своих производств, а противники ее сумели провести через правительство запрет на продажу земли под поселок для работников. Ведь предприятия Фирмы не просто были успешными рыночными конкурентами, но демонстрировали совершенно иной образ жизни, иные отношения между работниками и нанимателями. Это была уже не экономическая, а политическая конкуренция. К счастью землю под само предприятие Фирма уже купила. Вот тогда и решили обойтись имеющейся довольно небольшой площадью, разместив там и производство и жилье для двухсот тысяч человек — намного больше, чем требовалось на самом производстве. И почти полностью роботизованная техника Фирмы построила чудовищное сооружение всего за четыре года, причем обойдясь для работы территорией лишь чуть большей основания самого дома.