— И не возвращайся, эльфийское отродье!

Страх и безнадежность. Тоска. И никакого просвета в этой жизни. Пусть этому мальчику всего лет восемь, но он ещё не смог полностью привыкнуть к такому. Привыкнуть? Это слово вызвало еще больший ужас. Как можно привыкнуть к такому? Почему никто не вмешается? Почему?!

Вопрос остался без ответа.

Борьба страхов. Страх наказания и страх избиения. Наказания за всё — недостаточно громко проклинал эльфов, недостаточно часто их проклинал, слабо коверкал слова на оркский манер… На его глазах менестреля, уличённого в том, что он исполнял у себя дома "Балладу Галадриэли", сожгли на площади. Он исполнял её в подвале, тщательно законопатив все щели — но «сведомые» соседи всё равно услышали и донесли. За слово, похожее на эльфийское, произнесённое вслух — избивали либо убивали. Притом убивали таким зверским способом, что кровь стыла в жилах. Борьба за кусок хлеба становилась всё острее и острее — по мере того, как орки внедряли свои методы в экономику. Заработать… — это стало чем-то из мифов и легенд, к тому же связанных с эльфами, и поэтому запрещёнными. Можно было только украсть — или отнять. Возникла жёсткая система, внедряющая в умы и сердца ненависть к эльфам. Расплодились «историки», обвинявшие эльфов во всех грехах, и особенно — в скверном нынешнем положении. И за любую попытку сомнения — сомневающийся получал в рыло, в рыло, в рыло… В конце-концов страх перед болью победил.

Как во сне Миралисса двигалась по жизни за этим ребенком. За ребенком, который научился владеть ножом раньше, чем читать и писать. Теперь в школах учили лишь коверкать на оркский манер слова, но единых правил всё равно не было, и поэтому люди плохо понимали друг друга, а любая попытка говорить на обычном человеческом языке пресекалась с нечеловеческой жестокостью. Миралисса наблюдала за мальчиком, чья жизнь с раннего детства стала борьбой за существование. Чье детство прошло не в играх, а в драках, где доказывалось право на существование, и призом была жизнь. Старший брат погиб в уличной драке, младшего зарезали за "недостаточную сведомость". Старшая сестра умерла от воспаления легких, потому что не хватало денег на лекарства. Эльфийские лечебницы, о которых мальчик слышал в раннем детстве, и где не брали за лечение ни гроша — были закрыты уже давно, а в новых заправляли орки и драли втридорога. Тогда этот уже подросший мальчик совершил свое первое ограбление и убийство, проникнув в дом богатого человека и пырнув того ножом. На добытые таким образом деньги он купил лекарства, но было уже поздно…

Когда он стал почти взрослым, его избили до полусмерти за отказ вступить в одну из банд, почему-то называвшихся «повстанческими» — и пригрозили убить в случае повторного отказа. Сопротивляться не было сил. Жизнь в банде, обучение ненависти… В жизнь вышел настоящий хищник, не боящийся ничего. Стычки с другими бандами, грабежи, убийства…

И все это время Миралисса задавала себе один вопрос: живи я жизнью этого ребенка, сумела бы я стать лучше? Какое же я тогда имею право осуждать его? Имею ли я такое право? Этот вопрос был настолько мучителен, что все творимые им мерзости как-то не задевали её сознания, скользя где-то по краю.

Банду заметили орки, и предложили ей совершать набеги на человеческие сёла, не занятые орками, а также совершать рейды в эльфийские леса. Банда процветала, грабя и убивая всех, кого могла, совершая рейды и оставляя после себя сожжённые дома и горы трупов. А орки заставляли людей возносить банде хвалу, называть их героями и борцами за независимость. И горе было тому, кто не хотел с этим соглашаться! В некоторых таких рейдах участвовал и бывший мальчик, как, например, в этом.

Миралисса открыла глаза. Они вновь были в реальном мире — где прошло всего лишь несколько мгновений. Тем не менее, мысленная связь с друзьями не прервалась, и она чувствовала их мысли ненамного хуже, чем свои собственные.

Очередной рейд — и вот теперь мы стоим, друг напротив друга, — думал Дон. — А ведь мы могли бы подружиться, если бы встретились раньше, сложись все иначе. Но я вырос в другом месте. Окажись я в твоём городке, то сумел бы вырвать тебя из той жестокой среды. Научить добру и справедливости. Да и не надо было тебя учить! Ты защищал своих братьев, когда на них нападали. Ты по-своему, как умел, пытался помочь умирающей сестре. Но не дано нам встретиться. Все сложилось так и не иначе. Почему мы не встретились раньше? Почему? Нет ответа. А теперь мы враги.

Я могу прогнать тебя, — размышлял Дон почти что вслух. — Я могу показать свою силу. Ты уйдешь. Ты хищник — а значит, понимаешь, когда надо отступить. Но потом ты вернешься. Не сюда, так в другой город. А как вы умеете «развлекаться» в захваченных городах, я уже видел. Прости, что вынужден это сделать, но я тебя знаю. Тебя уже не изменить. Ты такой, какой есть. Возможно, сложись все по-другому, это ты сейчас стоял бы на моем месте, а я на твоем. И ты принимал бы это решение. Наверное, так был бы проще для нас обоих. Но изменить мы ничего не можем. Не можем…

— Все мы — творения Всевышнего, — негромко и печально произнёс Дон, направляясь к парню с саблей. — В каждом из нас горит зажжённая Им искра. В тебе её гасили долго и старательно, методично топтали ногами, пытались залить её кровью — твоей и твоих жертв… Но погасить её невозможно, нет человека, в котором бы божья искра погасла… совсем. Только в одних она горит как солнце, у других — как факел, у третьих — как лампадка. Еще больше таких, в душах которых искра тлеет под грудой сырых поленьев, ее не видно, но она негасима, она ЕСТЬ. Эта искра есть даже у тех, кто давно служит Злу, совсем не подозревая, что в каждом из них все еще есть эта искра… Тебя заставили её гасить своими собственными руками, ты делал это, губя её, губя свою душу… Я спасу тебя. Спасу твою душу — от тебя самого. Прости, что я вынужден это сделать, но иного способа помочь тебе — нет.

Меч Дона покинул ножны, свистнул и вычертил замысловатую кривую, вместе с рванувшейся ему наперерез саблей. Миг — и Дон отступил на шаг назад, и под ноги ему свалилось обезглавленное тело. Дон обернулся — и Миралисса увидела, что в его глазах стоят слёзы.

Город остался позади. Миралисса шла, с огромнейшим трудом переставляя ноги, и не падая только потому, что уцепилась за плечо Дона, и практически вися на нём. Но Дон, казалось, не замечал этой тяжести — наоборот, казалось, что эта тяжесть приятна, и чем сильнее она его должна гнуть к земле, тем выше он устремлялся.