— Ну вот! Так гораздо лучше! Всё наладится, не сомневайся.

До офиса мы доезжаем в уютной тишине. Я выпархиваю из машины и бегу в кабинет Калинина. Оставляю сумку на столе в приёмной и без стука захожу к Стёпе. Сердце обрывается и летит камнем вниз, когда вижу открывшуюся картину.

Мира

— Стёпа! — я кидаюсь к мужчине, который лежит на полу без сознания.

Я вижу кровь. Много крови. Оцепенение слетает по мановению руки. Я падаю на колени возле Калинина, первым делом нащупываю пульс. Бьётся. Прислушиваюсь к дыханию. Спокойное и даже размеренное. Кровь идёт из носа. Ещё и голову разбил.

Я поднимаюсь, бегу в небольшую душевую, прилегающую к кабинету Калинина. Хватаю полотенце, возвращаюсь, подкладываю под голову мужчину.

— Стёпа. Любимый. Калинин! — чуть хлопаю мужчину по щеке.

Ресницы начинают трепетать, я сталкиваюсь взглядом с обожаемыми карими глазами. Выдыхаю. Стараюсь сдержать слёзы.

— Чёрт, — мужчина морщится и пытается сесть, но я давлю ему на плечи, не позволяя этого сделать.

— Лежи! Что случилось?

— Приступ мигрени сильный был. Я таблетки забыл купить. Кровь из носа пошла.

— Ты в обморок упал? — мой голос звенит от подступивших слёз.

— Да. Всё в порядке. Пройдёт.

— Нет. Не в порядке! — выкрикиваю с болью в голосе. — Это ненормально! Ты разбил себе голову! Всё в кровище. Лицо, одежда, пол! Я вызову скорую. Нужно проверить на сотрясение. Или ушиб. А если рана глубокая? А если… — Калинин кладёт руку мне на затылок, давит сильно и вынуждает упасть ему на грудь.

Снова затыкает меня поцелуем. Кажется, этот способ ему особенно сильно полюбился. Действует он всегда безотказно. От его близости и поцелуев голова всегда идёт кругом.

— Всё в порядке, Мира, — шепчет сбивчиво. — Такое бывает. Не часто, но бывает. Ребёнком ещё был, упал с крыши сарая, получил сильный ушиб головного мозга. Врачи говорили, что последствия будут такими. Мигрени у меня только осенью, очень редко весной.

— И много раз ты так падал? — из груди вырывается всхлип, из глаз прямо на щёку Калинина падают слёзы.

— Меньше десятка. Когда я сильно загоняюсь и забываю выпивать лекарства. Всё хорошо, маленькая. Не плачь.

— Ты… Ты безответственный! Дурак! — кулачком слабо бью в плечо. — Как можно так не думать о себе? О своём здоровье? Ты даже не позавтракал. Вот и усугубилось всё. Я возьмусь за твоё здоровье, понял?

Калинин странно улыбается. Такой дурацкой улыбки я не видела на его лице ни разу. Руки снова чешутся от желания его треснуть.

— Чего ты лыбишься? Ты об Ульке подумал? Обо мне? Лыбится он.

*****

Степан

Девушка ругается, в возмущении дует круглые щёчки. Вся раскраснелась. Глаза влажно блестят от испуга. Я знаю, что Мира испугалась. Понимаю прекрасно. Да и затылок саднит и пульсирует дико сильно. Под носом неприятно стягивает засохшая корочка крови. Тело ломит, требует отдыха.

Но всё это меркнет на фоне крайне приятного, всепоглощающего чувства счастья.

Мира переживает за меня.

Просто переживает. За меня.

Когда кто-то проявлял так заботу? Когда кто-то так пугался за моё состояние?

Вспомнить не могу.

А она переживает. Хмурится. Злится. Жмётся ко мне. Не спускает взгляда.

Родная. До ломоты в каждой косточке тела родная.

Идеальная. Вылепленная для меня.

Каждым плавным изгибом.

Я кладу ладонь ей на поясницу, провожу с нажимом, вжимая Миру ещё теснее в себя.

Я хочу эту женщину. Хочу как безумный. Хочу знать все её мысли. Все желания. Ловить её взгляды и не отпускать. Никому не позволять смотреть в её стороны. Оглаживать похотливыми взглядами.

— Ты меня слушаешь? — спрашивает в возмущении, холодными ладошками упираясь в мою грудную клетку.

Ловлю её руку. Подношу к губам. Целую ледяные пальчики.

— Испугалась. Прости, — искренне прошу прощения.

— Прощу только после того, как ты возьмёшь себе выходные. Или отпуск! — подскакивает так резво, что я не успеваю перехватить её. — Раз я живу пока у тебя, я буду следить за твоим сном. И питанием!

Пока живёшь? Конечно, малышка. Пока.

Ты наивно думаешь, что я тебя отпущу?

— Я хватит уже так улыбаться, а-то я думаю, что ты слишком сильно приложился головой! — бормочет недовольно. — Я схожу, позову врача.

— Не нужно, — я морщусь и медленно сажусь.

Голова раскалывается на части. Я привык к постоянной головной боли. Она стала неотъемлемой частью жизни. Фоновым шумом, к которому привык, как к собственному дыханию. Бывают дни, когда боль становится совсем невыносимой, как сегодня. На фоне бессонницы и стресса после «воскрешения» жены, мигрень обострилась. Я чувствовал, что накатывает приступ. Шарился по ящикам, надеясь, что там завалялась хоть одна таблетка. Но не повезло. Из носа хлынула кровь.