Калинин судорожно выдыхает, когда видит, что на мне нет лифчика. Носом проводит по ложбинке, делает шумный вдох. Хрипло выдыхает. И повторяет тот же путь, но уже языком. Собирая капельку, выступившую на коже.

С моих губ срывается тихий стон. Ощущения безумно приятные. Запредельные. И их хочется продлить.

Стёпа дует на кожу, вызывая новый сноп мурашек.

— Чувственная, — с хриплым смешком выдыхает Калинин.

Горячие ладони скользят по коже, высекая искры страсти и желания. Я пальцами вцепляюсь в его широкие плечи, откидываю голову назад, позволяя жадным губам покрывать беззащитную шею несдержанными поцелуями.

— Моя девочка, — на грани слышимости шепчет Калинин, скользя поцелуями ниже.

К груди. К напряжённым вершинкам. Жадный рот исследует их. Стоны, срывающиеся с моих губ, становятся совсем уж несдержанными. Я царапаю ноготками затылок Степана, притягиваю его голову как можно ближе. Сама выгибаю поясницу, подставляя себя под жадные губы.

Я распахиваю глаза, когда Калинин вдруг нависает надо мной, смотря тёмным взглядом. Ноздри на аристократичном лице раздуваются. Губы блестят, привлекая к ним внимание. Мне хочется вновь забыть обо всём на свете. Вновь почувствовать тот вкус порока и страсти, что они способны подарить.

— Никаких больше Зуевых, — хриплым низким голосом говорит мужчина.

Я взвиваюсь, как кошка, которой наступили на хвост. Смещаю руки на плечи Калинина и начинаю отодвигать от себя. Возмущение закипает в груди, а дикое возбуждение отступает на второй план.

— Никаких Зуевых? — зло усмехаюсь я. — Пусти!

— К нему побежишь? — сжимает мои бёдра, вжимается в ногу своим напряжением, давая почувствовать, как сильно он меня хочет.

— А тебе какая разница? — вскидываю подбородок. — Своей жене будешь условия диктовать!

— Ты моя! — рявкает. — Я говорил, что не позволю больше ему крутиться возле тебя. Я уволю его к чёрту за нарушение приказа руководства.

— И меня следом? — я пытаюсь отодвинуться хоть немного, но Калинин держит меня слишком крепко.

— Уволю, если понадобится.

— Прекрасно, — я зло фыркаю. — Я сама уволюсь, только бы не видеть! Решил, что можешь играть со мной? Поцеловал, а потом даже ни разу не позвонил! А теперь ещё смеешь диктовать мне условия? Солгал, что жена погибла! А она живее всех живых. И вообще… — он затыкает меня поцелуем.

Целует зло, с отчаянием. С жаждой, сметающей всё на своём пути. Его рука фиксирует голову, не давая повернуться, отодвинуться. Он имеет меня языком. Присваивает. Будто показывает, что я могу принадлежать только ему.

Я чувствую жар его кожи. Чувствую его запах. И у меня снова голова идёт кругом. Я хочу дать волю эмоциям. Отдать ему всю себя сейчас же. Здесь.

Руки Калинина быстро стягивают вниз платье. Мужчина кидает его на своё кресло, а сам продолжает целовать, сводя меня с ума и вышибая все мысли из головы. Оставляя один лишь вакуум. Внизу живота всё сжимается сладкими спазмами, а в развилке между бёдрами становится горячо. Тянет в нетерпении. Когда ладони Калинина ложатся на колени и требовательно разводят ноги, я подчиняюсь.

— Моя, — припечатывает мужчина, ладонью накрывая сосредоточение моего желания через слои одежды.

Я бы могла возразить или начать сопротивляться, но не хочу. Сейчас моя гордость прячет голову в песок. А здравый смысл и совесть, пискнувшая, что он женат, прячутся за страстью, желанием и любовью к этому мужчине.

Это малодушно. Низко. Но я слишком сильно его люблю, чтобы не воспользоваться этим шансом. Потом я буду корить себя. Потом я включу голову. Но сейчас я буду наслаждаться своим мужчиной. Его прикосновениями, наполненными страстью.

Калинин водит руками по моему телу, будто прикасается к хрупкой статуэтке. Оглаживает каждый изгиб. И неотрывно, с жадностью смотрит в моё лицо. Он считывает каждую эмоцию. Каждый вздох и взмах ресниц.

Я приоткрываю губы и откидываю голову назад, безмолвно требую, чтобы он поцеловал меня вновь. Мне так мало его поцелуев.

Калинин вместо этого снова прикусывает мой подбородок. Водит носом по скуле, втягивает воздух у виска. Мне хочется захныкать, потребовать большего, но он опережает. Его пальцы снова оказывается на развилке моих бёдер. Но теперь уже под колготками и бельём.

Я вскрикиваю от остроты чувств. От запредельности происходящего.

— Мокрая, — урчит, как сытый кот.

Дарит мне ласку. Порочную. Томную. Заставляющую меня кусать губы и прогибаться в пояснице. Калинин кладёт пальцы мне на губы, чтобы я не кричала слишком громко. И я кусаю его подушечки. Слизываю с кожи его вкус. Калинин рычит. Кусает меня за плечо, будто зверь, метящий свою самку. И я взрываюсь. Меня выгибает в пояснице так сильно, что я затылком упираюсь в столешницу. Перед глазами на миг темнеет. Я теряюсь в пространстве. И единственный маяк, удерживающий меня в реальности, крепкие руки мужчины, скользнувшие мне на лопатки. Он что-то шепчет, но я не могу разобрать слов.